Сергей Воронин “Деревянные пятачки” (повесть) (1974 г.)

Деревянные пятачки

повесть

— Ой, хорошо живу, Мария. Добро! У меня все есть. Корова, пара кабанов, овцы, куры. Веришь ли, еще прошлогодняя свиная тушенка в банках лежит в погребе. Вот нынче сенокос, жара, видишь, какая, а моя Катя достает с погреба банку, крышку на сторону, и все, что есть,— на сковороду, в картошку. Только скворчит… Мы — земля, Мария! Ты вот спроси про Николая Васина, тебе каждый укажет на меня, и никто зряшное слово не бросит обо мне. Я что? Я — работник, сестра. Вся моя жизнь тут, в Заклинье. От своей родины я ни на шаг… Нет, я не к тому, чтобы тебя корить. Ушла—ладно. У каждого свой путь…
— Я не раскаиваюсь, хоть бы и корил. Хоть жизнь упадала. Теперь-то своя квартира, отдельная. Разве я мучусь с дровами или водой, как твоя Катя? Забыла, что такое и печка. На газе все готовлю. Батареями обогреваемся. Уже давно живем хорошо. А ты сколько мытарил, пока стал жить в достатке.
— Было, Мария, не скажу, было. Но перетерпел все и теперь только об одном жалею — лет много. Веришь ли, никогда ране так не жалел, как теперь. Жить хочется… И вот даже обида берет, будто кто по какой несправедливости накидал мне пятьдесят с лишним годов, в то время как другому всего тридцать, а то и того меньше. Выйду поутру на крыльцо и гляжу на поля, на деревню, на Старицу с ее вязом,— вяз-то помнишь?— на деревню гляжу, ведь с мальцов ее знаю, и до того родным ото всего потянет, что другой раз слезу прошибет. Чибисы на полях кричат. Скворцы пролетят стаей. А под ногами ромашка качается. И небо… Стою и думаю: да неужели же все это от меня уйдет? Да за что же такая несправедливость? Ведь ты же знаешь, чего я только не претерпел за свою жизнь. И голодал, и холодал, и на финской был, и Великую Отечественную всю провоевал. Вона нога покалеченная, щеку осколком взбугрило. Петька Самсонов все смеется — кто-то, говорит, из-за моей физии другой выглядывает… А чуток бы поближе к носу царапнуло — и поминай как звали.
— И не говори. Еще счастливый ты.
— Ну! А после войны, Мария… Да что тебе рассказывать, ты в самую разруху ушла, метнулась, а я все на себе испытал… Нет, я не к тому, чтобы тебя корить, нет, но чтоб ты поняла, как мне было весело. Фильм такой показывали — «Председатель», смотрела, наверно? Вот все Так и у нас было, только еще посолонее. Ну да прошло, и нечего ковырять. Я теперь, Мария, полюбил заглядывать вперед. Много интересней получается, чем оглядываться назад. Да и черт с ним, с плохим, когда хорошее подпирает…
— А и живой ты, как и раньше, братец. В самодеятельности не играешь?
— Нет, это по молодости взбрыкнуть. А теперь уж другие дела. А ведь что, ничего получалось, а?
— Еще как!
— Помнишь, в Замесах Петька Самсонов поднял кинжал и махнул им, будто в меня ткнул, а я тут же кан давану бычий пузырь, он у меня под рубахой с красными чернилами был. Ну, кровь тут и хлынула, аж брюху стало холодно. А рубаха-то белая. Бабы заорали, кричат-«Убили!», старики суматошатся, чтоб Петьку ловили, а я лежу на сцене, весь залитый красным, и то подыму руку, то опущу. Вроде умираю…
— Тогда у тебя натурально получилось.
— Ну! От сердца играл, без денег.
— А что, и Петр Самсонов не играет теперь?
— Да ведь ему уж под шестьдесят. Ты все думаешь, молоденький, что ли? Крючок уже. Да к тому же и курит много, и с фильтрами, и без фильтров, и махорку, и «гвоздики», и папиросы — все, что подвернется. Тут сбытчик угостил его сигарой…
— Какой сбытчик?
— Да Михаил Семенович, есть такой человек, с городу он. Так Петька чуть не задох от кашля, аж до самой земли его согнуло. Петуха пустил с дробью. Ну уж и посмеялись мы в цеху. «Тебе бы, говорю, овечий дых курить на бадаге». Так он еще пальцем грозит. Не соглашается… А я бросил курить, Мария. Вот уже пятый год не смолю. И веришь ли, помолодел. Одышки не стало. Ой, добро не курить-то, добро! А зачем век-то свой укорачивать? И так недолог.
— Ишь ты, какой стал рассудительный. Раньше-то без оглядки шагал.
— То раньше. Раньше-то ночи на любовь не хватало, а ныне тянется, как дорога осенняя.
— Дю, пошел месить!
— О, Катя явилась!.. Да я так, матка. Надо чем-то сестру занять. А мне на работу пора. Иду. А ты, Мария, отдыхай, ходи, вспоминай. А я на работу, Мария. Так что уж не серчай. Вечером договорим, что сейчас не успели.
— Да ладно, ладно, иди. Не на один день приехала. Еще надоем.
— Не надоешь. Рад тебе… Живи, живи, Мария. Ходи, вспоминай. Ах, хорошо! Ах, ладно, что ты явилась!— приговаривал Николай Васин, шагая по дороге к деревообделочному цеху и поглядывая на все с истинным удовольствием, и все виделось ему светлым и чистым, словно омытым теплым дождиком,— и высоченные, под самое небо, лохматые тополи, положившие на грейдер плотные, несдвигаемые тени, в которых нежилась овца с ягнятами, и новенькие, будто на картинке, разных веселых цветов дома под шифером, с резными наличниками, и цветы в палисадниках — длинноногие мальвы в сатиновых передничках, и даже гудение в телефонных столбах было отрадно, как праздничная музыка.
Такое приподнятое настроение появилось у Николая Васина с прошлого года, когда он определился на работу в цех, токарем по дереву. И не то чтобы незнакомое до этого рукомесло увлекло его, нет, хотя запах свежей стружки всегда ему нравился, с самого детства, когда дед или отец что-либо теслили. Заманивало иное — заработок. До двухсот стал выгонять в месяц. Да без надсада в сухом, когда с крыши не каплет, и в окна, если глянуть, видна вся излука Старицы с ее склоненными ветлами. И свет в длинных трубках над головой, как днем. Чего не работать, да еще при своем-то хозяйстве. Считай, чуть ли не чистенькими клал весь заработок на книжку. На сахар, хлеб, соль хватало жениной пенсии. А его денежки шли на чего другое, о чем раньше и не мечталось. Скажем, как-то захотелось к Первомаю купить телевизор — пожалуйста, только за день предупредил заведующую сберкассой, чтоб деньги припасла, и поехал в райцентр и купил, да не какой-нибудь «Рекорд», а «Рубин» купил. Да еще пожалел, что цветного не было. Бот так стал жить Николай Петрович Васин, будьте здоровы! Стиральную машину по заявке на дом привезли. Сначала будто к огню подходила к ней супружница Катерина Афанасьевна, а потом, когда освоила, толкнула его локтем в бок, чего давно не случалось, и так это игриво поглядела на него, будто молоденькая. А что, и в самом деле от такой жизни, какая пришла наконец-то, помолодеть можно. А все цех. Да, от него пошла, такая жизнь. Вот он выползает из-за древнего кладбища. Длинный, вытянутый по берегу Старицы, с кучами намокших от дождей опилок, стружки, деревянных обрезков на дворе, с наваленным костром кривых берез, ольхи, осины. Растет цех. Была клетушка, а теперь стало целое производство. Гудок бы — совсем завод. Соревнования на лучшего токаря начали устраивать. Что ни квартал — на «огонек» в клуб собираются. Премии вручают. Куда там, жизнь!»
А все Михаил Семенович, как говорится, дай бог ему здоровья! Вот он идет по дороге, животом вперед, размеренно покачивая короткими руками, в старой, с обвислыми полями фетровой шляпе, в широких, без складки, штанах, в ботиночках.
По сторонам от него дома, на его городской взгляд, похожие один на другой, как спички в коробке, этакие дома-близнецы — два окна по фасаду, глухой фронтон и цементная ленточка — фундамент. По сторонам от Михаила Семеновича вся деревня Заклинье, старинная русская деревня. Ей, пожалуй, столько же лет, сколько и самой России, но некому следить за ее летосчислением, и поэтому генеалогического древа ее никто не знает.
Не знает ее родословной и Михаил Семенович, впрочем, он и не стремится узнать, хотя, надо отдать ему должное, знает жизнь каждого живущего в Заклинье. Но, как ни странно, здесь нет ни одного, кто бы знал его жизнь. Поэтому для жителей Заклинья он — тайна. Правда, тайна, не вызывающая любопытство.
Вначале, как только он появился, многие заклиновцы относились к нему иронически. Ну, во-первых, потому, что это в их характере — что не по ним, то и не так, а Михаил Семенович был явно не по ним со своим чрезмерно развитым животом — будто бочонок проглотил и ходит. Этим в первую очередь он и на отличку от деревенских. Даже у древних стариков нет живота — все поджарые, с широко развитой грудью, с длинными, ухватистыми руками. Оно и понятно, физический труд на кого хочешь положит свою суровую печаточку. К тому же земля-ыатушка. Работая на ней, жирок не накопишь. Она любит, чтоб кланялись ей. Миллионов с десяток поклонов, а может, и больше — ведь никто не считает — отвесит ей каждый за свою жизнь. А она еще неизвестно, как на эти поклоны ответит… Нет, не разжиреешь. Поэтому за-клиновцы с годами только сутулятся, но втолщь не идут.
Иронически они относились к Михаилу Семеновичу еще и потому, что он был вначале у них вроде беженца. Каждому коренному заклиновцу — а они все были коренными с незапамятных времен — совершенно непонятно, как это так в пожилых годах скитаться по чужим избам, не иметь своего, трудом нажитого угла. Кто-то из бабенок высказал предположение, что жена у Михаила Семеновича молодая, он старый, вот она и выгнала его, вот он и мыкается как неприкаянный. А не женись, не женись на молоденькой-то! Если сам в годах, куда уж тебе… Но в первое же лето Михаил Семенович привез свою жену. Она и на самом деле оказалась куда моложе его, красивая, с двумя нарядными девочками. Гуляла с ними по берегу Старицы, загорала на песке, пряча голову под шелковый зонтик, а девочки тут же играли в куличики. И все поняли, что допустили ошибку, так полагая, то есть что жена выгнала Михаила Семеновича. Убедившись в обратном, решили по-другому, без этого заклиновцы никак не могут. Это другое пошло уже от старух, жалель-щиц-плакалыциц. Кто-то из них сказал, а другие тут же подхватили: «Знать, не нашлось ему, горемычному, места в городе, если к нам в Заклинье прибился. От хорошей бы жизни человек не ушел. Да еще с детушками, да с женой-красавицей». Эта версия почему-то враз всех устроила, и заклиновцы успокоились и уже больше никогда не задумывались над причиной появления в их деревне Михаила Семеновича. Тем более что он не просто болтался в деревне, а работал в цеху. Чего-то суматошился, подвозил разную дрянину из леса, пригодную только на дрова, забегал к председателю в правление, куда-то уезжал. И если вначале еще был малоуважаемой фигурой,— потому что дома-то своего обихоженного с огородом я садом и всем хозяйством — корова, кабан, овцы, куры — и в помине не было, а коли так, то какого же уважения достоин такой никчемный человек, — то спустя три года и скажем вот уже к этому лету, не было человека в Заклинье, который бы еще издали не снял шапку и не поклонился.
— Здравствуйте, Михаил Семенович!
— Доброго здоровьица, Михаил Семенович!
– День добрый, Михаил Семенович!
Так уже его стали приветствовать.
— Здравствуйте, здравствуйте, — мягким голосом отвечал им Михаил Семенович и озабоченно нес дальше на коротких ножках свое тучное чрево.
Ну что ж, возраст у него почти пенсионный, отсюда и некоторая деформация в фигуре. И нечего тут подсмеиваться, ухмыляться. Тем более что эта деформация и не очень-то мешает ему. Больше того, когда он надевает костюм — это не здесь, в Заклинье, а в Ленинграде (там у него настоящий дом, там его постоянное местожительство, там он прописан), то его фигура обретает такую солидность, что никто бы и не подумал, что он работает в колхозе заведующим каким-то деревообрабатывающим цехом.
Впрочем, заведующим производством подсобного цеха Михаил Семенович не работает. Это только для видимости у него такая должность, на случай ревизии или какой другой проверки. На самом же деле в круг его обязанностей входит совсем иное. Он должен находить разные мелкие предприятия, которые нуждаются во всякого рода деревянных поделках — ну, скажем, таких как бобины для трикотажных артелей, подрозетники для электрической проводки или какой другой подобный товар, и заключать с ними договора. И по изготовлении отвозить, сдавать заказчику. И продлевать договора, или, как нынче говорят, «пролонгировать», а то и заключать новые с новым заказчиком.
За последние годы в колхозах появилось много разных, ранее незнакомых, должностей и специальностей у народа. Причина тому — технический прогресс, внедрение науки в сельское хозяйство, капитальное строительство не только животноводческих ферм, но и жилых массивов. Но как бы много ни появилось разных специальностей, пожалуй, не сыщется такой, по какой работает Михаил Семенович. Ну, верно, как это вот определить его должность? И мне, право, было бы очень трудно определить, если бы не народное умение одним метким словцом поставить все на свои места. Заклиновцы в этом деле не посрамили своей чести и назвали Михаила Семеновича сбытчиком. То есть коли отвозит товар, значит, сбывает, а отсюда и сбытчик. Коротко и ясно!
Но вместе с тем, хотя Михаил Семенович и не руководил цехом — этим занимался особый бригадир, — цех все же год от году рос, все больше ширился, развивался, и теперь по соседству с сельским кладбищем — не один длиннющий сарай под серым шифером, а два, и в них шумят станки, и в них веером сыплет древесная стружка, и в каждом еле уловимый сладковатый запах березового сока, и у каждого станка на полу кучи разных поделок из дерева. А во дворе, под навесом, дисковая пила. Там разделывают корявые бревна на ровные кубышки, колют их и складывают тут же в штабеля, называя дрова полуфабрикатом, потому что позднее токаря из них наготовят бобин, и разных подрозетников, и еще чего, что нужно заказчику.
Тут, пожалуй, наступило время отойти в прошлое. Затем, чтобы восстановить историю возникновения этого несколько необычного для колхозного строительства производства. История же такова.
После войны колхоз в Заклинье представлял из себя довольно печальное зрелище. (Впрочем, об этом, о тяжелом житье, коротенько уже говорил Николай Васин своей сестре.) Да, это так. На то были свои тяжелые причины. Больше половины мужиков не вернулось с войны. Погибли. Пройдите по деревне, и вы увидите прибитую на фасаде каждого дома вырезанную из фанеры и окрашенную в красное звездочку. Это значит, в доме погиб человек на войне. Отец, или сын, или брат. Есть дома, на фасадах которых пламенеют две звездочки — значит, погибли двое. А бывает и по три, по четыре звездочки. Но нет ни одного дома, где не было бы на фасаде звезды. И в ненастье, и в вёдро, и зимой, и летом пламенеют они, будто их и дождь не смывает и солнце не бесцветит. Это, наверно, потому, что глубоко они врезаны в исстрадавшиеся людские сердца.
Из остальной половины было много покалеченных — безногих да безруких (теперь уже мало осталось инвалидов Великой Отечественной войны — поумирали), и уже совсем малая часть вернулась здоровыми, но их была такая прорежинка, что всерьез рассчитывать на мужскую силу не приходилось. Поэтому в первую послевоенную весну пахали на женщинах, то есть в плуг впрягались семеро женщин — которые рожали и которым еще предстояло рожать, — за плуг становился вернувшийся солдат-победитель, и начиналась пахота. До кровавого пота работали люди в надежде на лучшее будущее. И засевали землю, и снимали урожай, и кормили себя, и еще выполняли первую заповедь — рассчитывались с государством. Но было трудно. Очень трудно!
Вот тут-то и подал мысль ныне уже покойный хитроумный старик Никодим Суслин. Он предложил в зимнее время, когда сугробы подваливали под крыши и впору было только перебежать к соседу, чтобы скоротать вечерок за махрой, заняться резанием деревянных ложек, так как с ложками в те времена было туго. Сам Суслин резать ложки не умел, но зато знал другого старика, жившего в конце деревни, который в молодости умел их резать, за что и прозван был ложкарем, откуда у него и фамилия пошла Ложкарев. Тот согласился на такой промысел — «А чего, в самделе, — и людям подмога, и себе прибыток», — и вскоре вокруг него собралось с десяток стариков да ребятни, и работа закипела. Правление колхоза без особой огласки поставило на берегу Старицы небольшой сарай, обеспечило мастеров всякими ножами, благо кузня была своя. Старик же Ложкарев научил своих подмастерьев, как обрубать из баклуши топориком, теслить теслою, острагивать липу ножом и резать кривым резаком, а черенок и коковку, другим словом сказать — набалдашник, точить пилою от руки.
Года два промысел шел ходко, и колхоз получал негласный доход, не ахти, конечно, какой, но все же, и стал постепенно обзаводиться кое-каким инвентарем, свиноферму завел, купил стекло для парниковых рам, но основное — помог вдовам-солдаткам, а их было немало, оставшихся с детьми, да и так покупал что по мелочи для хозяйства, — деньжата каждую неделю набегали. И все бы шло хорошо, но время не стояло на месте, и страна наряду с большими делами успевала делать и свои малые. В магазинах появились в свободной продаже сначала алюминиевые, а потом и из нержавеющей стали ложки, и деревянным пришел конец. Это теперь они как сувениры в почете, а в то время такими известны не были. И постепенно ложкарный промысел в Заклинье угас. Но идея не померкла. Где-то все время теплилась. Поэтому с такой готовностью и откликнулись на предложение сбытчика открыть деревообделочный цех — как бы в подспорье колхозу. Тем более что ремесла и промыслы в то время поощрялись не только со стороны районного руководства, но и вышестоящего. И однажды к старому, заброшенному сараю, где когда-то ложкарили старики и в ненастье тискались парни с девчатами, подъехала колхозная машина, с нее сняли небольшой станок и внесли его в сарай. К этому времени местный электрик протянул уже туда провод. Станок установили. Михаил Семенович зажал в патрон подвернувшуюся под руку деревянную колобашку. Включил станок и тут же, на виду у всех, сделал деревянный шар, отрезал его и вручил председателю колхоза, в дальнейшем снятому за пьянку, Шитову Павлу Николаевичу. Тот повертел шар, ощущая его суховатую теплоту, и передал близстоящему.
— Добро, ой добро!— отозвался Николай Васин, рассматривая шар (это он был близстоящим), и с интересом посмотрел на малоподвижного, даже как бы скучающего человека, который так быстро из чурки сделал вещь.
С этого дня и началось процветание цеха, и с каждым днем дела шли все веселее. Уже через полгода шумели пять станков, а там с каждым месяцем появлялось их все больше, и теперь они шумят уже в двух длинных сараях. И когда наступает утро, то к ним со всех концов деревни тянется народ, или, как любовно называет его Михаил Семенович, «новый рабочий класс».
— День добрый, Михаил Семенович!— поздоровался со сбытчиком Васин и приподнял кепку.
— Здравствуй, здравствуй, — ровным, без интонации голосом сказал сбытчик,— что это, никак, у меня часы спешат? Уже полчаса, как приступили к работе, по моим.
— Сестра приехала, — виновато пояснил Николай Васин. — Туда-сюда…
— А я и не знал, что у тебя сестра есть.
— Есть, есть… Как же. Считай, чуть не два десятка лет не виделись. Вот и задержался.
— Ничего, ничего, ты работник старательный. Наверстаешь, как говорится, упущенное.
— Это не беспокойтесь. Если что, я согласный и на вечер остаться.
— А я и не беспокоюсь, знаю. Между прочим, придется и на самом деле вечерка два-три прихватить. Заказчик поторапливает, к тому же обещает новый заказик подкинуть. Так что уж придется, Николай Петрович.
— Это с удовольствием.
— Да, а вот такого, к сожалению, удовольствия я не вижу у нашего председателя. Надо бы еще пяток человек во второй цех, а он, наоборот, ведет линию на сокращение.
— Ой, зря он это делает. Откуда и доход, как не из цеха. Не будь цеха, совсем другая была бы картина. А сейчас добро. Ой добро, Михаил Семенович. И хорошо, что ты вернулся. Без тебя ну прямо все повалилось…
— Так ведь старался. И сейчас стараюсь.
— Добро, добро, Михаил Семенович.
— Да нет, мало доброго. Трудно мне. Заказов много, и все выгодные, а приходится отказываться.
— Чего ж так?
— Я уже говорил, Климов, — это новый председатель, — не желает, чтоб цех развивался. Делает ставку на землю. А что вам земля? Много она вам дала радости?
– Hyl
— Время идет вперед, и то, что было хорошо вчера, сегодня уже не годится. Диалектика. А он пытается против ветра струю пустить. Ну что ж, сам обрызгается…
— Это уж точно, — засмеялся Николай Васин.
— Да, многого не понимает новый председатель, — глядя себе под ноги, в раздумье сказал Михаил Семенович.
— При Павле Николаевиче лучше было?— проникаясь сочувствием к сбытчику, человеку, который не только за себя, но и за народ переживает, спросил Николай Васин, оглядывая понурую фигуру собеседника.
— Лучше не лучше, но если снят за пьянство, то о чем и речь. А вообще-то, конечно, легче было, теперь же новому надо все доказывать, убеждать, чтобы он поверил в мою искренность, честность намерений…
И замолчал, вспомнив, как месяца два назад, когда только приступил к делам новый председатель, примерно такой же разговор вел с женой…
Они шли берегом Старицы. Был май, и все уже зеленело, цвело, и при каждом дуновении ветра молодая глянцевитая листва шумела, и в воде отражалось солнце, разбитое течением на множество бликов. У воды тянулась песчаная коса, и, казалось бы, здесь было все для отдыха, но жена, тяжело опираясь на его руку, капризно говорила о гом, что ей хочется на юг, в Пицунду, что там уже можно купаться, там купаются, загорают, а тут еще холодно…
— Я хочу моря…
— Потерпи немного.
— Зачем? Поедем теперь.
— Сейчас нельзя.
— Из-за того, что пришел новый?
— Да. Придется ему все доказывать, убеждать, чтобы он поверил в мою искренность, честность намерений.
— Ужасно.
— Ничего. Пусть только подпишет договора. А как подпишет, сразу же вступит в силу закон производственной необходимости.
— Что это значит?
— Это значит, что он будет есть с моей руки.
Новый председатель подписал. Но пока еще есть с руки сбытчика не собирался. Противился ценою немалых потерь для себя, да и для колхоза тоже…
— Ты ведь член правления, Николай Петрович, к тому же коммунист, как-нибудь завел бы разговор со своими соседями, дружками о том, что цех — это перспективное дело. В нем ваше будущее. Какая у вас земля? Это разве массивы? Теперь все измеряется глобальными масштабами. И хотите вы или не хотите, но придет такой день, когда на месте вашего цеха, нынешнего, появится громадный деревообрабатывающий комбинат. К этому все идет. Если хочешь, исторически,— не мигая, тяжеловесно поглядел Михаил Семенович на Васина.
— Так это, конечно…
— Ну вот… Иди, а то я тебя задержал. Если что скажет бригадир, ответь ему, я тебя задержал. Да, еще передай токарькам, в этом квартале премиальные будут… Иди, иди. А я к председателю. Попробую еще раз его убедить.
— Тогда благополучного вам свершения,— пожелал ему Васин, а сам про себя подумал: «Черт побери, до чего же сложно все. Вроде и сбытчик прав, а до этого вроде председатель был прав. Вот и попробуй разберись! Сбытчику-то легко, он грамотный, и председатель тоже институт кончал, а вот тот, который, как я, черта лысого поймет. А Михаилу Семеновичу что, у него язык подвешен, он и председателя, если захочет, переговорит. Ему это запросто…»
Но нет, наверное, трудно было ходить Михаилу Семеновичу к председателю. С первой же встречи они поняли друг друга, поняли, что они антиподы, и это открытие определило их отношения на все последующее.
— Не дожидаясь особого приглашения, сам явился,— так начал тогда свой первый разговор Михаил Семенович с председателем.— Заведующий производством подсобного цеха, — представился он и протянул руку — не с раскрытой ладонью, а со сложенными в щепоть пальцами.
Председатель, прижмурившись, поглядел на него и не сразу, но все же протянул ему свою руку, и его рука оказалась крепкой, с сухими, жесткими пальцами.
— Садитесь, — сказал он твердо и четко. — Меня зовут Иван Дмитриевич Климов.
— Это я знаю, хотя и не был на выборном собрании.
— Почему?
— Так ведь я же не колхозник. По вольному найму. По договору работаю здесь.
— Это что-то новое для деревни, — сказал председатель и с любопытством оглядел и лицо и фигуру Михаила Семеновича.
— Прогресс!— развел короткими руками Михаил Семенович.
— Вот как? Любопытно… Но… слушаю вас.
Михаил Семенович достал из кожаной папки несколько договоров, положил их перед Климовым.
— С предприятиями все оговорено, условия для нас хорошие, требуется только ваше утверждение. Подпись.
— Что за предприятия?
— Разные артели, если говорить о бобинах. Трикотажные артели. Подрозетники же нужны некоторым предприятиям, производящим ремонт своих зданий,— ответил Михаил Семенович таким тоном, каким обычно говорят, чтобы не показать своей заинтересованности.
— А в чем заключаются хорошие для нас условия?
— Ну, взять хотя бы подрозетники. Впрочем, удобнее было бы об этом говорить в цеху. Вы там были? Пройдемте.
В цеху гудели станки, сухо шелестели из-под резцов стружки. В солнечном луче плавал толстый пыльный столб. Кисловато пахло свежей древесиной. Человек пятнадцать мужчин и женщин, склонившись над станками, вытачивали тонкие кружки из дерева.
— Вот это и есть подрозетники, — сказал Михаил Семенович, беря из большой кучи один кружок. — В магазинах он стоит две копейки, но не всегда предприятие может купить его за наличный расчет. У нас определены отношения на безналичных расчетах. По пять копеек за штуку. Вот почему я и сказал: условия для нас хорошие. Это все пятачки, — Михаил Семенович показал на несколько куч, высившихся у станков. — Горы пятачков. А из пятачков рубли. Из рублей сотни. Кстати, ваш предшественник на эти пятачки хотел построить новый клуб.
— Так, так… — медленно переводя взгляд с кучи на кучу деревяшек, а потом с токаря на токаря, промолвил председатель. — Сколько же у вас всего работает людей?
— На сегодня — сорок три. Но дело расширяется, потребуется еще рабочая сила. Весьма перспективная отрасль в нашем колхозе. Наиболее доходная уже сейчас.
— Так, так… Наиболее доходная уже сейчас.
— Совершенно правильно. Я отвечаю за свой слова.
— Не сомневаюсь. Но подписать договора воздержусь.
— То есть почему же? Время не ждет. Заказчик установил определенные сроки.
— А зачем вы себя ставите перед заказчиком в такое зависимое положение?
— Да ведь потому, что он диктует свои условия.
— Он не может их диктовать, потому что зависим от характера финансовых расчетов. Вы — хозяин положения. Только вы можете дать ему продукцию по безналичному расчету. Поэтому ничего не случится, если я не буду спешить с подписанием договоров.
— Не понимаю, совершенно не понимаю,— взволновался Михаил Семенович. — Зачем? Для чего?
— Ну, хоть бы для того, чтобы вникнуть в суть вашего производства.
— Почему моего? Это колхозное!
— Ну, а если колхозное, то и я за колхозное.
— Простите меня, но вы начинаете рубить тот сук, на котором сидите.
— На котором я сижу — это земля.
— Земля? Спросите людей, и они вам скажут, как их на протяжении десятилетий кормила земля. Неужели вы не знаете, что сама по себе земля — убыточная область хозяйства в колхозной системе. И что только за счет вот таких подсобных цехов можно поднять рентабельность всего хозяйства. Этим, только этим можно объяснить во многих колхозах, в том числе и гигантах, наличие широко развитых подсобных производств. Есть в некоторых колхозах даже целые заводы, приносящие миллионные доходы. Одни делают краски…
— А делать краски входит в их обязанность?
— Это инициатива…
— С которой надо всеми силами бороться, — жестко сказал Климов, выходя из цеха.
— Все же я вам не советовал бы спешить. Спросите главного бухгалтера, какой доход приносит земля и какой — цех, и вам станет ясно, на какого коня надо ставить.
— Здесь не бега.
— Это я в порядке сравнения.
— А я в порядке предупреждения.
И с этой минуты стена холодной неприязни друг к Другу встала между ними. И каждый понял, что им не ужиться. Потому что один из них по своей натуре был созидатель, думающий не столько о себе, сколько об обществе, в котором он жил и ради которого жил; другой же был разрушитель, то есть человек, берущий из жизни все лучшее только для себя и совершенно не думающий об интересах общества, в котором он жил. И если первый боролся с просчетами, неполадками в нашей жизни, то второй использовал их, чтобы нажиться. И хотя, казалось бы, фактов к такому обоюдному недоброжелательству, а точнее — антагонизму, еще не было, но то, что принято называть впечатлением от первой встречи, было, и это впечатление не сулило ничего доброго ни тому, ни другому.
— Как относился Шитов к тому, что цех гиперболически растет и поглощает рабочую силу с полей и ферм?— спросил Климов, глядя на Михаила Семеновича уже с явной неприязнью.
— Положительно,— подчеркнуто твердо ответил Михаил Семенович, не уходя от взгляда председателя.
— Поэтому он и пьянствовал. Теперь несколько слов о том, что земля убыточна. Чушь. Лучшие колхозы процветают только за счет правильного использования земли. И если у них есть подсобные производства, хотя бы и заводы, то это заводы, производящие не краски и разные деревяшки, а изготовляющие варенья, соленья, окорока, рыбные консервы — словом, то, что дает земля. А теперь позовите, пожалуйста, главного бухгалтера с нужными для нашего разговора документами.
Главный бухгалтер, курносый, бритый старик в очках, не заглядывая в бумаги, доложил, что доход от цеха составляет шестьдесят два процента от общего дохода колхоза.
— Вы что думаете, я себе беру этот доход?— с обидой в голосе сказал Михаил Семенович. Он еще не терял надежды повернуть к себе председателя.
Но теперь, что бы он ни сказал, хотя бы и правду, Климов уже ничего не принимал.
— Не приписывайте мне вздорных мыслей!—резко сказал Климов и уставился на главбуха.— Вы находите правильным такое соотношение дохода к полям и фермам?
— Видите ли, если бы не успешная, работа в цехе, и главным образом деятельность Михаила Семеновича, то весьма бедственным было бы положение у нас. Я уже не говорю о том, какие заработки у рабочих, не в пример колхозникам. Вдвое, а то и втрое выше. Некоторые выгоняют до двухсот рублей.
— И это вы считаете нормальным, чтобы одни получали вдвое меньше, а другие вдвое больше? В одном и том же колхозе.
— А тут уж ничего не поделаешь. Кто в цеху, тот и больше, потому что работа более выгодная.
— Вы экономист?
— Специального образования у меня нет, но я бухгалтер, и постольку поскольку…
— Я тоже не экономист, но черное от белого сумею отличить. Разве вам непонятно, что перекачка рабочей силы с полей в цех губительно сказывается на развитии всего сельского хозяйства в целом?
— Моя область — финансы,— сухо ответил главбух.
— Ну, если только финансы, тогда подготовьте справку за прошлый год и за это полугодие о доходах по всем отраслям нашего хозяйства.
— Слушаю.
— И, пожалуйста, поскорее.
Когда главный бухгалтер вышел, осторожно прикрыв за собой дверь, Климов внимательно посмотрел на Михаила Семеновича, как бы стараясь еще глубже понять сидящего перед ним человека, занесенного непостижимым ветром судьбы в этот глубинный колхоз, и спросил:
— Ну, а вы что скажете о такой практике — или находите нормальным приоритет цеха над землей?
Михаил Семенович пожал плечами и, грустно улыбнувшись, ответил:
— Вы должны сами понять, я отвечаю за работу цеха, и тут никто не может меня упрекнуть. Я работал с полной отдачей всех своих сил. И, как вы слышали, преуспел. Вы теперь знаете, какой доход приносит цех. Шестьдесят два процента. Это не баран чихнул… Простите за сравнение. И если уж вы. спросили меня, то позвольте и мне вас спросить, что будет с договорами? Судя по всему, вы не очень-то расположены их подписывать. Воздерживаетесь временно или надолго?
— Это будет зависеть, сколько у нас денег на текущем счету.
— Пригласить главного бухгалтера?
— Пригласите.
— Двадцать три тысячи пятьсот шестьдесят два рубля девятнадцать копеек,— еще в дверях начал докладывать главбух.— И еще, позвольте,— он протянул руку к телефонной трубке, набрал номер.— Людочка, пожалуйста, райбанк… Это Игнатий Сергеевич? Здравствуйте, дорогой Игнатий Сергеевич! Будьте уж так любезны, посмотрите, нет ли каких поступлений на наш счет… Есть, да? Какая сумма? Три тысячи двенадцать рублей? Откуда? Из Куйбышева, благодарю вас… Ну вот, к основной сумме следует прибавить еще и эту.
— Это что, перечисление по работе цеха?— спросил Михаил Семенович, хотя отлично знал, что из Куйбышева может быть только такое перечисление.
— Да, это за бобины,— ответил главбух.
— Кстати, очень выгодный заказчик,— заметил Михаил Семенович.
Климов отлично понимал, в чей огород летят камешки.
— Скажите,— спросил он главбуха,— на какое время нам хватит этих денег?
— Вы имеете в виду только зарплату?
— Все!
— Ну, учитывая, что сейчас такая пора, когда еще нечего сдавать государству или везти на рынок…
— На какое время нам хватит этих денег? До сдачи сена государству хватит?
— Сено не тот продукт…
— Молоко?
— Сдаем ежедневно, но этих денег и для одной первой бригады не хватит… Если хотите на откровенность, товарищ Климов, то я на вашем месте не спешил бы расправляться с цехом. Он, конечно, не главная отрасль в нашем колхозе, но главная статья дохода. И, смею вас заверить, от земли мы не станем богаты, нет. Верьте мне, я тут родился и живу всю жизнь, знаю.
— А я и не пытаюсь вас оспаривать. Верю вам. Но поймите, если все колхозы будут производить не хлеб и мясо, а всякие деревяшки и краски,— взгляд в сторону сбытчика,— то позволительно спросить, что будет есть народ, скажем, через пять или десять лет?
— Но ведь можно и сохраняя меру, именно как подсобное,— робко заметил сбытчик, в душе совершенно не робея.
— Об этом и речь. Давайте договора.— Климов взял их от Михаила Семеновича и стал просматривать.— Черт возьми, никогда бы не подумал, что в наше время могут быть такие шараги — трикотажная артель «Светлое будущее», а эта — имени Ленинского комсомола. Черт те что!
— Напрасно иронизируете, Иван Дмитриевич. Это такие же госпредприятия, как и все другие,— сказал Михаил Семенович.
— Не думаю. Давайте условимся: больше не заключать новых договоров, полагаю, нам и этих вполне хватит.
— Дело ваше, но, как правило, не все, конечно, но какая-то часть старых договоров закрывается, так что всегда возникает необходимость искать новых заказчиков.
— Воздержимся от новых.
— Ну что ж, пожалуйста, тем более что я собираюсь идти в отпуск. Думаю, сейчас самое подходящее время.
— Не возражаю.— Климов подписал договора.— Какой вам полагается отпуск?
— Месячный.
— Это оговорено в соглашении?—спросил Климов главбуха.
– Да.
— Так, так; ну, тогда давайте заявление.
Михаил Семенович тут же достал из кармана.
— Ого, какая оперативность. На всякий случай взяли или специально заготовили?
— Я человек предусмотрительный,— улыбаясь одним ртом, ответил Михаил Семенович.
— Ну, ну,— качнул головой Климов и подписал заявление.— Произведите начисление.
— Слушаю,— сказал главбух.
— Благодарю вас,— подчеркнуто вежливо ответил Михаил Семенович, как бы говоря: «Вы меня обижаете, и напрасно, разве вы не видите, какой я хороший человек». Он еще и теперь не терял надежды склонить на свою сторону председателя. Сколько таких людей попадало на его пути, и многих, очень многих постепенно приручал он, и они привыкали к нему, и он входил к ним в доверие.— Буду надеяться, что к моему возвращению из отпуска вы смените гнев на милость по отношению к цеху,— мягко, как бы упрашивая, сказал Михаил Семенович.
— Неужели вы ничего не поняли?— искренне удивился Климов.— Или притворяетесь этаким ягненочком?
Михаил Семенович мог многое стерпеть, но не любил, когда на него повышали голос. Сдержанно, чтобы не выдать своей ненависти к этому ортодоксу, он сказал:
— Я все понял. Но вы не учитываете закона производственной необходимости.
— Это что еще за закон?
— Может, в науке его и не существует, но если только его нарушить, то это то же самое, как перерезать жилу в живом организме. Может вся кровь вытечь. До свидания!
Климов еле сдержался, чтобы не послать его к черту. Гад! Уже сюда, в колхоз, прополз, использовав какой-то наш просчет. Да, вся жизнь вот таких жучков на наших просчетах. Вся их философия строится на наших просчетах! Они только и ждут какой-нибудь нашей ошибки или недодумки… Ну, вот теперь, пожалуй, настала пора поговорить и с парторгом.
— Так что, Зоя Филипповна, не нравится мне вся эта история с быстро растущим и развивающимся деревообрабатывающим цехом,— сказал ей Климов, как только она уселась против него и, как обычно, живо и с интересом оглядела его лицо.— И удивляюсь, что вы могли не заметить этого уродливого факта в жизни вашего колхоза.
Зоя Филипповна придвинула стул ближе к столу, погладила пальцем телефонную трубку и негромко, но быстро стала говорить, не повышая и не понижая голоса, держа его на какой-то одной линии.
— Если говорить по совести, я обращала внимание вашего предшественника, товарища Шитова, но, посудите сами, сколько мы ни старались — это он мне ответил,— как ни стремились, чтобы получать большие урожаи, рекордные надои, все равно толку было мало. А тут пошли деньги, и какие! И сразу зазвенела копейка в колхозной кассе. И настроение поднялось у народа. И действительно, ведь вы учтите, не только на зарплату или на развитие цеха пошли деньги, но и на развитие всего хозяйства. Запланировали на будущий год механизировать ферму. Установим электродойку — старая вышла из строя. Клуб наметили новый построить. Теперь судите сами: с повышением расценок на труд доярок фермы перестали приносить тот доход, какой приносили раньше. Их заработок теперь до полутораста рублей в месяц. А у других и выше. Это ведь надо тысячу литров сдать государству, чтобы одной только доярке выкроить на зарплату. А у нас двенадцать доярок. Вот и считайте. А кроме того, ветеринар, зоотехник, рабочие по кормодобыче, сторож, телятницы, управленческий аппарат, бригадир. Разве может все это обеспечить ферма? Поэтому наш цех, как никто, выручает нас. Это находка, буквально находка. Тем более что мы совершенно не подотчетны перед районным руководством за его деятельность. Никакого плана нам не спускают и ничего от нас не требуют. Да, да, его продукция совершенно не планируется! И это нам позволяет развивать цеховое хозяйство, а денежные средства тратить по своему усмотрению. Вы человек новый, еще не во всем разобрались, но поживете, поработаете и сами убедитесь, что без цеха нам никак. Это я вам говорю — учетчик. А я много учитываю. Только теперь, как говорится, мы и зажили. И если вы против цеха, то совершенно напрасно. Вряд ли вас кто поддержит, потому что ведь в каждой семье, в каждом доме есть человек, работающий в цехе, а это значит, есть работник, приносящий домой до двухсот рублей в месяц. Нет, не думаю, чтобы вы нашли поддержку среди наших рабочих. Не думаю. А если говорить…
— Вы всегда так много говорите?— остановил Зою Филипповну Климов, с любопытством вглядываясь в нежный овал ее лица, в разгоревшиеся от волнения щеки.
— Вы меня спросили, я и ответила,— несколько обиженно сказала Зоя Филипповна,— могу вообще не отвечать. Мне говорили про вас, что вы резки, теперь я на собственном примере убедилась. И, должна вам сказать со всей прямотой, это не лучшее ваше качество. Нет, оно не украшает руководителя, тем более когда мы говорим о демократии. Надо не только словами, но и личным примером подкреплять эти слова. И вы, если хотите завоевать расположение к вам членов нашей артели, если хотите, чтобы ваш авторитет был высок, как и подобает быть авторитету руководителя, то вы должны…
Климов поднял руку и покачал ею, как бы останавливая сидящую перед ним женщину. В его узких, широко расставленных глазах сквозила усмешка, снисходительная к человеческой глупости, но не настолько, чтобы примириться с нею.
Зоя Филипповна замолчала.
— Вы же прекрасно знаете, что сюда я забрел не на огонек, а послан райкомом партии. Не думайте, что я прыгал до потолка от восторга, получив сюда назначение. Между прочим, до вашего колхоза я работал прорабом на крупном строительстве. Жил с семьей в трехкомнатной квартире, жил неплохо. А вот теперь здесь один. Семью не могу перевезти только потому, что дочь учится в техникуме, а сын готовится в институт… Но партии надо было, и я здесь. Поэтому буду просить вас помогать мне, а не уговаривать и тем более мешать. Договорились? А теперь по существу. Все ваши беды идут от того, что вы видите главный источник дохода и благосостояния колхоза в цеху, а надо видеть в самом сельском хозяйстве…
— Но я же объяснила вам! Только благодаря цеху мы и зажили!
— Когда я говорил о ваших бедах, то имел в виду райком. Ведь если там узнают, то сразу же прихлопнут вашу лавочку. Неужели вы этого не понимаете? Или, думаете, за такие дела вас наградят переходящим знаменем? Я лично убежден в обратном. Да, совершенно в обратном. Поэтому, пока райком не узнал, побеседуйте с коммунистами. Нет, не на общем собрании, а так, ну хотя бы во время уплаты членских взносов, о том, что партийной организации надо ориентировать народ не на цех, а на плановое развитие всех отраслей сельского хозяйства…
Вошел главный бухгалтер. Присогнувшись, положил перед Климовым листок бумаги.
— Вы не ошиблись?—спросил Климов.
— Никак нет. Все до копеечки.
— Семьсот восемьдесят рублей?
— Да. И шестьдесят девять копеек… Тут и зарплата и отпускные…
— Он что, министр, что ли?
— Это от меня не зависящее. Такая уж была договоренность у Шитова с ним. И мы отступать не можем.
— Ну, уж и не можем,— постукивая в раздумье карандашом по столу, сказал Климов.— Можем. Все в наших руках, и хорошее и плохое. Ну, а как вы думаете?— спросил он Зою Филипповну.— Вам не кажется слишком того… эта цифиря?
— Если была договоренность… И потом, он же получает из расчета заключенных договоров. Чем больше заключит, тем больше и получит. Значит, он заключил достаточно, если получилась такая сумма. Кроме основной зарплаты, у него набегает и от премиальных, и еще прогрессивка. И к тому же отпускные в этой сумме. Так что я лично не вижу здесь ничего такого, что смущает вас. И вообще, почему вы так подозрительно относитесь?
— Ну вот, уж и подозрительно,— усмехнулся Климов.— Просто слишком непривычная для меня сумма. Или у вас все столько получают? И вы столько же?
— Ну, что вы! У меня всего восемьдесят рублей оклад.
— Ну, вот видите… Нет, как вам угодно, но во мне каждая жилка протестует против такого дорогооплачиваемого специалиста. К тому же, с одной стороны, дело подналажено, а с другой — не будем его развивать. Так что есть смысл освободиться от услуг господина сбытчика!
— Как это у вас, извините, все легко решается, Иван Дмитриевич,— заметил главбух.— Ведь так недолго под корень пустить и всю финансовую обеспеченность. Порушить недолго. Бывали такие примеры. Налаживать трудно.
— Ну, я думаю, с помощью товарища парторга наладим.
— Тут надо подумать, с кондачка решать нельзя,— сказала Зоя Филипповна.
— Я бы на вашем месте не спешил расставаться с Михаилом Семеновичем. Пусть идет в отпуск, а за это время можно все спокойно обдумать,— сказал главбух.
— Ну нет, у меня слишком мало времени, чтобы о нем думать в течение месяца. Да и зачем думать-то? Найдем расторопного малого на его место, который будет работать рублей за сто плюс командировочные.
— Решительный вы человек,— сказал главбух, и было непонятно, осуждает или восхищается.
— Вы что же, хотите уволить Михаила Семеновича?— словно только сейчас до нее дошло, воскликнула Зоя Филипповна.
— Точно.
— Причина?—спросил главбух.
— Любая.
— С выплатой выходного пособия?
— Ну нет, это уж слишком большая роскошь.
— Но он сам, по собственному желанию, может и не уйти.
— Уйдет. Он же человек достаточно опытный. Думаю, это ему не в новинку.
— Как все получается у нас нехорошо,— расстроенно сказала Зоя Филипповна.
— А именно?
— Приходит новый человек и рушит то, что создавалось до него. И считает себя правым, в то время как все были убеждены, что жили и работали правильно.
— Вы недовольны мною?
— Да. Тем, как вы, не советуясь ни с кем, я бы сказала — диктаторски, решаете все и рушите налаженное!
— У вас не в ту сторону налаженное. И в этом виноваты вы. В первую очередь. Потому что экономика — это та же идеология. А вам и то и другое подведомственно.
— Ну конечно, новый руководитель никогда не бывает виноват. Всегда виноват старый. Но потом приходит опять новый, и старый новый оказывается виноватым.
— Это уже женский спор, а я в нем не участник.
— Вот как!—Зоя Филипповна вспыхнула.— И все же на вашем месте эти вопросы я обсудила хотя бы на партийном бюро, если уж не на партсобрании, прежде чем принимать такие ответственные решения.
— Непременно. Только на партбюро будем обсуждать другие вопросы. А такими, как освобождение от сбытчика, вряд ли стоит занимать коммунистов.
— Мне можно идти?— спросил главбух.
— Да, идите.
— До свидания!—сказал главбух и сразу же направился к Михаилу Семеновичу.
У него с ним были не то чтобы какие-то дружеские отношения, нет, но заходить к нему он любил,— Михаил Семенович был добр на угощение. У него всегда была столичная водка, а то и коньячок, а то и ром бывал. И главбух, не особенно-то избалованный местным сельмагом, в котором большей частью водилась «краснота», то есть красное вино эстонского производства в больших трехлитровых посудинах, укупоренных, как маринад, жестяной крышкой, всегда с удовольствием вытягивал рюмку-другую, не отказывался и от третьей, если Михаил Семенович предлагал. А он предлагал, хотя сам и не был большим охотником до выпивки. Так, рюмочку за компанию. Но не только поэтому у него всегда водилось вино. Рюмка-другая, выпитая гостем, развязывала язык, и Михаил Семенович узнавал все, что ему было нужно и не нужно знать.
Снимал он жилье у бабки Прасковьи, одинокой, скрюченной чуть ли не до земли старухи, потерявшей в войну трех сыновей и мужа. На фасаде ее дома пламенело четыре звезды. Михаил Семенович из уважения к ней сам, лично, покрасил звезды светящейся краской. Пустила Прасковья его не ради денег, а потому, что уж очень тоскливо ей было одной в пустом доме. И радовалась, когда приезжала Ирина Аркадьевна, и не знала, чем побаловать девочек, и была готова все переделать за постоялку, и белье перестирать, и полы вымыть, и прибрать за девочками, и все это бесплатно. «Не надо! Не надо! И слушать не хочу! И не обижайте меня!» Лишь бы жильцам было хорошо.
— Можно ли?— пригибая голову, чтобы не удариться о притолоку, сказал главбух и переступил через порог.
— Да, да, пожалуйста, пожалуйста, Александр Петрович,— тут же отозвался Михаил Семенович и несколько медлительно встал из-за стола.— Счастливый человек, прямо к обеду.
— Нет, нет, благодарствуйте,— низко кланяясь Ирине Аркадьевне, ответил главбух.— Я по весьма конфиденциальному делу. Если позволите на минутку уединиться.
Они прошли в горницу, и там главбух шепотом, то округляя глаза, то отстраняясь от Михаила Семеновича, рассказал все, что услышал в кабинете председателя.
— Очень мне неприятно, Михаил Семенович, но дружеское к вам расположение продиктовало все это вам высказать. Так что уж простите за неприятные вести.
— Что ж делать… Такова судьба подчиненных. Вы не спешите?
Ему было очень неприятно. Не в том смысле, что оставался без работы, нет, работы у него хватало, но жаль было терять хорошо отработанное производство. Тут, как говорится, деньги уже сами к нему текли, только подставляй карман. И времени цех мало требовал, что тоже весьма немаловажно, потому что он осваивал но-ное дело в крупном совхозе. Поэтому все, что он сказал главбуху, было окрашено в минор, и этому можно было верить, это звучало искренне.
Нет, главбух никуда не спешил. Домой, а что его ждет дома? Старая, сварливая жена…
— Нет, нет, никуда не спешу.
— Тогда я сейчас.
Он ушел на кухню и через минуту вернулся с тарелками и стопками.
— У меня есть бутылочка плиски,— сказал он,— вот мы ее и откроем по такому печальному случаю. И, уж пожалуйста, не отказывайтесь. Я вас очень прошу. Побудьте со мной в этот тяжелый для меня час.
Главбух и в уме не держал, чтобы отказаться, он даже несколько удивленно посмотрел на Михаила Семеновича — уж не разыгрывает ли он,— но нет, Михаил Семенович был печально-серьезен.
— О чем разговор,— ответил главбух, радуясь тому, что сбытчик поставил не рюмки, а стопки, не подозревая Того, что такая посуда была поставлена с определенным расчетом — нет, не споить, до такого низкого уровня еще никогда не падал Михаил Семенович, а просто как следует угостить. Уж коли приходится уходить с работы, то надо оставить по себе доброе мнение, чтобы хотя бы вот этот пьяница, вспоминая его, отзывался уважительно. Поэтому стопки. И пусть хоть всю бутылку выжрет, черт с ним!
— Не отвальная, но где-то рядом,— грустно улыбнулся одними губами Михаил Семенович.— Привык я к здешним местам, к пейзажу, к людям. Полюбил. А теперь… Будьте здоровы, Александр Петрович! Я к вам всегда относился с уважением. Желаю вам здоровья и легкой работы с новым председателем!
Главбух выпил и, растроганный до слезы, приложив руки к груди, сказал:
— Если бы вы знали, как все это мне неприятно. Это же уму непостижимо! И как мы бессильны и беспомощны. Ну, то есть некуда даже жаловаться. В райком? Но оттуда же его и прислали. К народу апеллировать? Но что народ? Он молчит. Вечно молчит! Каждый за свою шкуру трясется. Так поговорить с кем — вроде согласен, но дальше ни шагу. Происходит, Михаил Семенович, что-то непонятное. Сознание довольно высокое, каждый отдает отчет в происходящем, и вместе с тем какое-то чудовищное равнодушие.
— Да, да, но кушайте, кушайте. Эти сардины, в отличие от всех остальных, знамениты тем, что приготовлены не из мороженой рыбки, а прямо там, в океане, из свеженькой. Такие сардины не купите. Их мне подарил один мой очень хороший друг. Работает на судне. Удивительно тонки по вкусу. Попробуйте.
Александр Петрович попробовал, не нашел никакой разницы с теми сардинами, которые, хотя и редко, все же приходилось есть, но сделал вид, что нашел разницу, и даже чмокнул губами, а про себя подумал: «Живут же люди! Какой-то приятель подарил сардины. А тут всю жизнь прощелкал на счетах, и хоть бы какая собака брюкву бросила. Ни черта!» Он уже подзахмелел, а под-захмелев, всегда видел свою жизнь неуютной, а себя — обойденным удачей. О счастье он давно уже не думал, будучи твердо уверенным, что такового на свете не существует. Удача — дело другое. Кому подвернется удача, тому и «Москвич» выпадет на лотерейный билет. А счастья нет…
— Счастья нет!— сказал главбух.
Михаил Семенович развел руками и наполнил стопку главбуху.
— Благодарю вас!—сказал главбух. Он любил выпить и не скрывал. А что еще ему оставалось? Жизнь пошла на закат. От будущего, кроме старости, болезни и смерти, ждать нечего. Да, да, все позади! Так почему бы и не выпить? А тут еще единственного человека отнимают, который всегда не откажет в стопке вина.— Будьте здоровы, Михаил Семенович, и пусть тот согнется в дугу, кто обидит вас. Но только скажу одно: сами не подавайте заявление, пусть он увольняет. Тогда за вами выходное пособие. А оно не маленькое, что ни что, а сотенки две наберется, А денежки нужны. Помню ваши слова: «Деньги — это удобство!» Лучше не скажешь.
— Конечно, я не буду спешить, но что он имел в виду, когда сказал, что я достаточно опытный? И за что он вообще на меня взъелся? Я честно работал! Я даже начинаю бояться его. Не в том смысле, что он может что-нибудь, как в старые времена, а так просто, устроит какую-нибудь каку. А кому нужна кака?
— Главное, не подавайте сами заявления,— как все подзахмелевшие люди, упрямо сказал главбух.
Михаил Семенович налил ему еще стопку, небрежно чокнулся, но сам пить не стал. Бухгалтер же выпил с удовольствием, подцепил на вилку несколько сардин и, размазывая по усам желтое масло, сказал:
— И чего ему нужно, сволочи? Свалился на нашу голову. Жили люди, так на вот тебе!
На что Михаил Семенович ничего не ответил—как видно, он не был расположен к разговору. Налил еще стопку главбуху. Тот выпил и скосил глаза на остаток в бутылке. Там было на донышке.
— Ну что ж, пора и восвояси,— подымаясь, сказал главбух и поглядел на полную стопку сбытчика.— Если не возражаете, заодно уж…— и показал пальцем на стопку.
— Пейте, пейте,— любезно разрешил Михаил Семенович.— Я ведь не очень здоров и только ради такого печального случая пригубил.
Главбух выдохнул, влил в себя последнюю стопку, потряс головой и, не прощаясь, пошел домой. И сразу же в горницу вошла Ирина Аркадьевна.
— Зачем он приходил?—спросила она, стараясь по выражению лица мужа догадаться, насколько серьезное известие принес главбух. Но, как всегда, лицо сбытчика было эпически спокойно, и она ничего на нем не прочла.— Скажи.
— Однажды я видел, как щука заглотала щуку чуть меньше себя и никак не могла уйти на дно, чтобы там не торопясь переварить ее, и плавала поверху. И допла-валась до того, что ее взяли голыми руками. Так и новый председатель. Он захочет заглотать меня, но от этого сам подохнет. Он совершенно не знает системы нашего дела. У нас, снабженцев, свой код…— Вот когда прорвалось то, что так долго сдерживал в себе Михаил Семенович. Он даже брызгал слюной. Да, теперь перед женой ему нечего было скрывать.— Я знаю эту породу — сами не живут и другим не дают жить. Но рано пташечка запела, как бы кошечка не съела…
— Что случилось?
— Он уволил меня.
— Вот как! Действительно из простаков. Ты очень огорчен?
— Вообще конечно. Терять такое место! Но я не привык пускать слюнявика. Пусть этим занимаются другие, а мое дело впереди. Итак, я в отпуску. Тут он допустил ошибку. Нельзя было отпускать меня. Надо было заставить поработать еще две недели, чтобы за это время я успел сдать дела новому человеку. Он не учел этого. А коли так, то я в отпуску. Значит, пока не спохватился, надо, не теряя ни минуты, собираться и завтра чуть свет в путь… Но каков новый пред, а?
— А ты говорил, он будет есть с твоей руки.
— Ну и что? Или я сказал, что он не будет есть? Вы, женщины, хороший народ, только у вас нет терпения. Терпение же та гиря, которая всегда перетянет. Пошли старуху за Толиком.
После этого они занялись сбором вещей. Их не так уж было и много — самое необходимое. Укладывали в чемоданы, изредка переговариваясь, но уже не касаясь происшедшего события. Они не любили мусолить одну и ту же тему.
— Прибыл!— появляясь на пороге горницы, сказал парень лет двадцати пяти с веселой улыбкой на свежем чистом лице.— Здравствуйте, Ирина Аркадьевна, не видал еще вас!
— Здравствуй, Толик!— мягко улыбнулась жена сбытчика.
— В отпуск?— оглядывая чемоданы, спросил Толик.
— Да. Завтра пораньше, часов так в пять, выедем.
— Понятно. А если я прихвачу у бабуриков овощи?
— Бери.
— Продукции не будет?
— На этот раз нет.
— Понятно.— Он с улыбкой глядел на своего шефа, готовый выполнить любой его приказ. Да и как иначе, если только благодаря Михаилу Семеновичу он увидел жизнь. В каких только не побывал городах, по каким только не ездил дорогам. Узнал вкус ресторанной еды, интим гостиничных номеров, мимолетные знакомства с девчатами, оставляющие приятный следок воспоминаний.— Больше никаких приказаний не будет, шеф?
— Нет. Можешь идти.
Но не прошло и десяти минут, как он ушел, явился Климов.
— Извините за внезапное вторжение.
— Ну что вы, какой разговор. Я вас слушаю.
— Вам придется задержаться на несколько дней.
— Вот как! А почему?
— Да так. появились некоторые производственные соображения.
— Какие же?
— Завтра утром все объясню. Сейчас уже поздно.
— Ну, что вы, всего девятый час…
— Завтра, завтра.— И ушел, вежливо поклонившись Ирине Аркадьевне.
— Я ни разу не видала его вблизи. Довольно интересный мужчина. Только уж больно официален.
— А ты хочешь, чтобы он еще шутил, увольняя твоего мужа?
— По-моему, совсем наоборот. Он тебя оставляет на работе. А этот старый пьяница наболтал чего нет.
— Ах, Ирина, Ирина, ты со мной живешь пятнадцать лет, но не стала мудрее. Он торопится, не до конца продумывает. Как шахматист он наверняка неважнецкий. Но в конце концов принимает правильное решение. Он уволит меня через две недели. Ровно две недели с завтрашнего дня, чтобы не платить выходного пособия.
— И еще так вежливо поклонился мне.
— Ну и что? Я ему тоже улыбался. Но значит ли это, что я к нему готов прийти на день рождения с подарками?
— А как же Толик? Машина?
— Значит, не поедет. Пусть это будет ему первая заноза от председателя.
И Толик не поехал. И первая заноза царапнула его сердце.
— Это почему же?— спросил он Михаила Семеновича, когда тот вышел из избы на крыльцо.
Было раннее утро. Солнце еще только-только оторвалось от земли, распаренное, словно после бани, и, вздымаясь в небо, всплывало красным шаром. И на песке, и на траве, и на цветах, и на ступеньках крыльца лежала серая холодная роса. Машина, обихоженная еще накануне, чистенькая, будто новая, стояла против дома. В ее кузове, вплотную один к другому, стояло несколько мешков с огурцами. И Толик, спросив Михаила Семеновича, почему же не поедет, поглядел на мешки, будто на пассажиров.
— Да потому, Толик, что меня увольняют,— с мягкой улыбкой ответил Михаил Семенович.
— Кто это?—даже испугался Толик.
— Да так… Теперь у тебя будет другой сбытчик. Хорошо, если такой же добрый, как я.
— На черта он мне сдался!
— Ну, тебя спрашивать новый председатель не будет. Это все решается без нашего ведома и согласия. Так что гони машину обратно.
— А чего же с овощами делать?
— Вернуть и объяснить.
— Чего объяснить?
— Ну, кто виноват. Не ты же?
— Нет.
— Ну вот и объясни, что не ты виноват, а кто-то другой виноват.
— Понятно.
— И не забудь с такой же готовностью приехать сюда через две недели, когда я уже буду уволен.
— А за что же вас уволили?
— Для вашего колхоза я оказался очень дорогим.
Точно такой же вопрос и почти такой же ответ прозвучал в кабинете председателя.
— За что же вы его уволили?— спросил Климова Захар Найденков, смуглый расторопный кладовщик колхоза, которого председатель метил на место сбытчика.
— Слишком уж он дорог нам,— ответил Климов.— Я думаю, вы согласитесь то же самое делать рублей за сто, не считая командировочных?
— Смешно вы говорите, Иван Дмитриевич. Ведь тут надо понимать, а я что? Михаил-то Семеныч опытный. У него все на мази. А я как голый.
— И у вас будет все как на мази. Новых договоров мы не будем заключать, так что вам и заказчиков новых искать не надо. Будете только продлевать старые. Адреса этих шарашкиных артелей есть. Ничего мудреного.
— Не знаю, прямо не знаю…
— И знать нечего. А сейчас идите к сбытчику и все адреса, договора, куда, чего разузнайте и действуйте.
— Как-то неудобно…— Захар Найденков поскреб небритую щеку.— Да и зачем это мне?
— Ну вот, опять двадцать пять! Надо! Понимаете — надо! Что же будет, вы откажетесь, другой откажется, куда это годится! И построже с ним, потому что с вас будет спрос.
— Да ни к чему мне, честное слово! Ну его к ляху!— неожиданно вскричал кладовщик.— Какой я, к черту, сбытчик!
Но председатель не стал его слушать, углубился в чтение какой-то бумаги. Потом зазвонил телефон, и он стал с кем-то разговаривать. Захар Найденков постоял, поскреб еще раз небритую щеку, подумал, что надо бы побриться, тем более теперь, когда назначен заведуюшим производством подсобного цеха, и, понимая, что дело с ним уже решенное, побрел из кабинета.
— У меня договоров нет, они в бухгалтерии,— сказал ему Михаил Семенович, как только он заикнулся о сдаче дел.— И адреса там. У меня ничего нет.
— Ну, может, что присоветуете мне… Вы уж простите меня. Я и сном-духом не ведал. Вызывает сегодня прямо из кладовой Иван Дмитриевич, я думал по какому такому делу, а оно вот какое дело…
— Какая мне разница. Не вы, Захар Афанасьевич, так был бы другой. Но я не знаю, чем могу быть вам полезен. Я все документы сдаю в бухгалтерию. Продукция в цеху. Но там ответственный за все бригадир.
— Тогда чего же мне от вас принимать? Чего-то принять должен я.
— Мне сдавать нечего. И советовать нечего. А вообще-то я еще некоторое время побуду здесь, так что приходите, спрашивайте.
— За это спасибо. Непременно, ежели что…— Захар Найденков неумело поклонился и заспешил в цех, толком еще не понимая, хорошо или плохо все, что приключилось с ним в это утро. Жил себе, жил человек, выдавал стекло, фанеру, гвозди, олифу, клей, краски и прочую москатель — и во сне не чуял, что станет на место сбытчика. Найденков удивлялся, но удивляться, собственно, было нечему — такова уж была заведенная в районе практика. Так направили Климова на новую работу, так Климов направил на новую работу Захара Найденкова. И ничего тут удивительного не было. Для Климова. Но не для заклиновцев. Как только они узнали, что сбытчик снят и на его место поставлен Найденков, так сразу же остановили свои станки и обступили нового зава.
— Тебе чего в этом деле?— спросил Найденкова Николай Васин.— Зачем вскочил на место Михаила Семеновича?
— А чего я мог, ежели председатель приказал,—поеживаясь под суровыми взглядами токарей, ответил Захар Найденков.
— Смотри какой исполнительный. Ты брось, давай начистоту! С какой такой стати тебя к нам кинули?
— Да ты что? Я и сном-духом не ведал, вызвал меня Иван Дмитрич и говорит, что сбытчик уволен, и велел мне тут же от него дела принимать. Я ж отказывался, да разве он слушает. А по мне, провались ты и работа такая!
— За что уволен Михайла Семеныч?
— Денег много получал. Одних отпускных ему при-читается около восьмисот рублей,— словно оправдываясь, сказал Захар Найденков.
— Ни хрена!—воскликнул Сеня Кудимов, в прошлом тракторист.— Это мне надо четыре месяца вкалывать за такие-то деньги.
— За какие такие, за малые, что ли? По двести рублей когда ты, где получал? Ежели б не Михаил Семенович, никто б из нас не видал таких заработков, а теперь добро! Чего ж нам пялиться на его деньги!
— А тебе сколь положено?— спросил Найденкова высокий костлявый старик Самсонов, тот самый, который в молодости играл на сцене. Он спросил и тут же закашлялся и согнулся до земли.
— Сто!
— И то много!—махнул рукой Самсонов.— Кладов-щиком-то сколь получал?
— Да провались ты и с делом таким! Больно мне надо! Председатель велел, а я что?—вскричал Найденков.
— Председатель. Он наприказывает!— наскочил на него Самсонов и тут же согнулся до земли от нового приступа кашля. Откашлявшись и отхаркавшись, добавил:— И черт приносит их на нашу шею. Не спросют, не посоветуются, а шлют. Примай, и никаких веревок. Жизня!
Николай Васин вытер руки ветошкой, снял передник и пошагал из цеха. Ему непременно надо было узнать все досконально. Почему и за что уволен Михаил Семенович? Что за чертова жизнь, на самом деле! Увольняют, принимают какие-то решения и ни с кем не обсудят, словом не перекинутся. Прав Петька Самсонов, ей-ей прав! Вертят как хотят, только успевай поворачиваться. Карусель, а не линия!
Михаила Семеновича он застал дома, тот читал какую-то толстую книгу.
— Почему вы спрашиваете меня? Спрашивайте вашего председателя,— сказал он Васину, присевшему на порожек.— Получаю много денег? На я не позже как на прошлой неделе поднял с земли две тысячи и отдал колхозу. Только нагнулся — и все, нате! Пусть будет, как хочет товарищ Климов.
— Что Климов? Он наломает дров и умотает. Не первый такой, а нам жить. Ой, худо это! Только-только начали жить по-людски, и вот на тебе. Но я этого дела так не оставлю. Я пойду к парторгу. Чего она думает? Чего она попустительствует! Это мы тоже можем. Знаем не только свои обязанности, но и права, хотя с нами и не считаются. Знаем!
Михаил Семенович довольно спокойно выслушал всю эту речь, не очень-то веря в боевую настроенность оратора, а точнее, зная, что весь его боевой дух только до дверей кабинета председателя, если не до калитки. Но на всякий случай подбодрил Николая Петровича.
— Конечно, кто же, как не вы, можете замолвить за меня словцо. А что касается денег, так ведь сколько я договоров заключил, столько и премиальных. Разве я знал, что надо меньше? Я о таком не думал. Исходил из интересов колхоза. Если б не было столько договоров, разве так бы вы жили…
— Какой разговор! И долдонить нечего. Добро, ой добро стали жить, и опять на тебе, все летит. Но это мы еще посмотрим. Еще поглядим!
Он стукнул кепкой о колено, лихо накинул ее на затылок и зашагал к парторгу. Конечно, в контору он вошел не таким боевитым, каким был у Михаила Семеновича, но все же не уронил своего достоинства, когда распахнул дверь в канцелярию, где сидела Зоя Филипповна.
— Здравствуйте, Зоя Филипповна!— громко сказал он еще у порога и приложил руку к кепке. И, только уже после этого, снизив громкость, спросил:—Это что же делается, как-то вроде и нехорошо, товарищ парторг.
— А что такое?— спросила Зоя Филипповна и оглядела все лицо Васина, словно что отыскивая на нем.— Да вы садитесь.
Васин сел на краешек стула.
— Интересуюсь не только я, но и ребята из цехов: это за какие такие дела сбытчика уволили? Почему по такому?
— Распоряжение председателя.
— Понятно, не мое. А вы что, согласные?— уловив в тоне Зои Филипповны намек на усмешливость, спросил Николай Петрович.
— Конечно, зарплата у Михаила Семеновича страшно завышенная.
— Ну так, а вы потолковали, может, он согласный на меньшую? Зачем увольнять-то сразу?
— Это вы правы… Действительно, может, он согласился бы и на меньшую зарплату. Идемте к председателю.— Она живо собрала бумаги, сунула их в ящик стола и, поправив волосы, пошла впереди Николая Васина. Он поспешил за ней, стараясь подладиться под ее мелкий шаг.
— Очень хорошо, Иван Дмитриевич, что мы вас застали,— сразу же начала Зоя Филипповна, как только вошли к Климову.
— Что такое?— недовольным тоном спросил Климов, глядя на оживленное лицо Зои Филипповны.
— Говорите, товарищ Васин.
— Так я же вам все обсказал, теперь вы это самое…— не ожидая, что ему придется докладывать председателю, в замешательстве сказал Николай Петрович.
— Говорите, говорите…
— Ну, тогда вот, хотелось бы узнать, товарищ председатель, почему же вот это такое, увольняете людей и ни с кем не советуетесь…
— Каких людей?
— Да вот Михаила Семеновича.
— А зачем он нам такой дорогой? Я полагаю, Найденков прекрасно справится с работой, и в колхозной кассе останется порядка трех тысяч экономии в год. Это что, вас не устраивает?
— Не об этом речь. Но только и Михаил Семенович мог бы за такие деньги, как и Найденов, работать.
— Он отказался. Я говорил с ним.
— A-а… Я этого не знал. Он не сказал мне.
— Так о чем мне советоваться?
— Да нет, тогда все ясно… чего уж… Извините,— неловко отступил к дверям Николай Петрович.
— А вы что хотели сказать?— спросил Климов Зою Филипповну.
— Товарищ пожаловался мне. Вернее, обратился, вот я и хотела все сразу же выяснить. И пришла к вам. Тем более что и для меня было совершенно неизвестно что Михаил Семенович не согласился на ваши условия. Если бы я знала, то, естественно, сама бы все объяснила товарищу, но я не знала, поэтому и пришла.
— Вот что, чтобы по мелочам мне вас не информировать, давайте ваш стол сюда, ко мне в кабинет. Будете здесь работать. Заодно и ко мне лучше присмотритесь, а я к вам. Товарищ, помогите перенести стол,— сказал Климов Николаю Петровичу.
— Есть!—с готовностью ответил тот и поспешил из кабинета за столом парторга, в душе ругая себя за то, что сунулся не в свое дело. Будто не знает, что начальство всегда объяснит так, что и крыть нечем. Если б был в курсе, тогда другой резон, а то, вишь, и парторг-то не знает, так куда ж тут такому, как он, который торчит целыми днями в цеху да дома. Откуда ему знать все тон-кости-то! А и сбытчик тоже хорош, нет чтобы все досконально передать, что, мол, отказался от меньшей зарплаты, так нет, молчит, будто огурец в рот сунул. Только человека ставит в неловкое положение, черт толстый! Ну, хрен с ним…
— Посторонись!— крикнул Николай Васин, неся стол ногами вперед.— Парень, открой дверь! Шире!
И стол въехал в кабинет председателя и встал на то место, какое было указано председателем. Жаль только, что Климова в эту минуту уже не было в кабинете. Васину почему-то подумалось, что было бы ой как добро, если бы председатель увидел, как он быстро и ловко выполнил его поручение.
Но председателя не было, он переходил улицу, направляясь в гараж. И надо ж, чтобы непременно в эту минуту попался ему на глаза персональный шофер сбытчика Толик Веселов, слонявшийся по двору в поисках полдюймовой гайки.
— А этот паренек чем занимается?— спросил Климов у главного механика.
— Он в личном распоряжении Михаила Семеновича. Нам не докладывается. Куда, что — сам решает. Если только какой ремонт, тогда уж к нам идет,— ответил механик и подозвал Толика. — Вот, Толик, это наш новый председатель правления колхоза, чтобы ты знал. А то ходишь и не здороваешься.— Главный механик был рослый, сильный, и потому голос его всегда звучал благодушно, и что бы он ни говорил, хоть даже с подковырочкой, обижаться или сердиться как-то даже и в голову не приходило. Не пришло и Толику.
— Здравствуйте,— сказал он председателю, но сказал сухо, потому что первая заноза саднила сердце, хотя об этой занозе Климов ничего не знал.
— Чего это вы тут делаете?— с интересом разглядывая лицо парня, который находился в личном распоряжении сбытчика, спросил Климов.
— Гайку ищу.
— Нашли?
— Нет еще…
— Какую вам надо гайку?
— Полдюймовую.
— У вас есть полдюймовая гайка?— спросил Климов у механика.
— Найдется.
— Дайте ему, а то ведь он целый день проходит. Что тебе, Толик, еще нужно?
— Больше ничего.
— Машина-то где?
— А во дворе у меня.
— Непорядок, надо, чтобы она стояла здесь, в гараже. А то ведь и дождем ее мочит, наверно. Навеса-то нет, или она рядом с коровой стоит?
— Я ее брезентом закрываю,— глухо ответил Толик.
— Ну вот, пригони сюда машину, здесь прихватишь народ, придут из цеха, и поедешь в первую бригаду. Будешь возить зеленую подкормку.
— Я этим не занимаюсь. У меня другой профиль,— побледнев, ответил Толик.
— Через пятнадцать минут должен быть здесь, через полчаса на ферме. Действуйте!
— А если я не согласен?
— Тогда сдадите машину механику и пойдете пешком в ту же первую бригаду,— спокойно ответил Климов. Да, в таких случаях он не горячился. Он обладал чертами настоящего организатора. А организаторы, как правило, люди с крепкими нервами и по пустякам их не расходуют.
«Зараза!—подумал Толик,— вот гад! Теперь и до меня добрался». Так в его сердце вошла вторая заноза.
«А кому же я теперь буду подчиняться? Кто будет моим шефом?»— подумал Толик и повернулся к председателю.
— Я что же, напостоянно в первую бригаду, или как? — спросил он, хмуро глядя на председателя.
— В распоряжении Захара Афанасьевича Найденкова, но только в те дни, когда будете заняты у него, а в остальные — в распоряжении главного механика.
— Значит, теперь мой шеф —Захар Найденков. Сила!
— А чем же он хуже вашего сбытчика?
— Сравнили!— хохотнул Толик.
— Честно говоря, мне бы не хотелось и сравнивать Захара Афанасьевича с вашим дельцом. Но неужели он вам нравится? За что?
— За все.— Толик исподлобья взглянул на председателя.— Только он не делец, а нормальный дядька, каких поискать. Он и в другом месте не пропадет, а вот вам без него, с Захаркой Найденковым, будет затычка.
— Послушай,— доверительно сказал Климов,— тебе очень не хочется работать в бригаде?
— А кому захочется возить навоз да в минералке мазаться?
— Но ведь кому-то надо.
— Ну, кому надо, тот пусть и вкалывает, а у меня особой охоты нет.
— Значит, ты лучше других. Чем же это, если не секрет?
К ним подошел механик. Толик взял гайку, подкинул ее на ладони и, усмехаясь, пошел к воротам.
— Ты мне не ответил!— крикнул вдогон Климов.
Толик обернулся.
— А нам некогда. Чао!— И потряс рукой.
Нет, он не пошел к своей машине,— была еще надежда на нового шефа.
Его он нашел на складе. Найденков знакомился с продукцией — вертел в руках бобины, подрозетники, вникал в чертежи, попутно расспрашивая бригадира, что к чему, как.
— Товарищ шеф, в ваше распоряжение прибыл!— лихо отрапортовал Толик своему новому начальнику.
— Чего еще за шеф,— снисходительно, как на маленького, поглядел Найденков.
— А как же, теперь вы мой самый непосредственный шеф!—светло глядя в глаза Найденкову, ответил Толик.
— Ну, коли шеф, так шеф. Чего делаешь?
— Да вот председатель направил в первую бригаду— зеленую подкормку на ферму возить,— стал объяснять Толик, как ему казалось, с таким расчетом, чтобы Найденков тут же возмутился — как это, мол, так, без его ведома распоряжаются его личным шофером. По крайней мере Михаил Семенович повел бы себя именно так. Но Найденкова это нисколько не задело.
— Ну давай, вози,— ответил он.— Когда будешь нужен, скажу. А пока там вкалывай.
— Раньше такого порядка не было,— сказал Толик,— Михаил Семенович ни за что бы не допустил.
— Мало ли что, то — сбытчик… А потом и всамде-ле, чем баклуши бить, хоть принесешь пользу. Давай, сполняй, что сказал председатель. Он ведь тоже соображает.
Толик, ругая во все концы и председателя и нового шефа, пошлепал к своей машине и через несколько минут гнал ее вовсю, разгоняя с дороги всполошенно оравших кур, вздымая такую завесу из пыли, что она поднялась выше деревни.
«Гады! Вы еще Толика не знаете. Я покажу вам, как вкалывать! Не на того нарвались. К ним вежливенько, как полагается, товарищ шеф, с полным уважением. А он так. Ну и мы так!»
Найденков же продолжал вникать в суть дела. Оно и действительно оказалось не таким уж сложным,— настолько, что ни разу не пришлось обратиться за разъяснениями к Михаилу Семеновичу, чему Найденков был особенно рад. По своей русской природе он во все любил вникать сам.
Когда набралось достаточное количество бобин и подрозетников — чтобы не гонять машину вполгруза, а за один рейс развезти продукцию заказчикам, — Найденков доложил председателю о том, что может отбыть.
— Ну, как говорится, ни пуха ни пера, — улыбаясь, сказал Климов. Оказывается, он умел и улыбаться. И улыбка у него была приятная, подымающая уголки губ, и, что совсем хорошо, когда он улыбался, то глаза у него лучились, и все лицо от этого становилось молодым и добродушным. — Двигай, двигай, Захар Афанасьевич. Предлагай заказчикам продлить договора, но чтобы деньги, аванс, обязательно тут же перечисляли на наш счет. До осени осталось недолго, а там обойдемся и без цеховых денежек.
— Значит, решили ликвидировать производство?— пытаясь проникнуть в замыслы председателя, спросил Найденков.
— Не полностью. Пусть пенсионеры, если пожелают, трудятся. Школьники в каникулы могут. Ну, а всерьез эту отрасль, конечно, никак нельзя допускать. Наша задача в другом — хлеб, лен, мясо, молоко давать стране. А деревяшек и без нас наделают. Ну, давай, двигай!
Захар Найденков откашлялся, поправил фуражку и сел в кабину рядом с Толиком.
Толик даже не посмотрел на него. Гады! Завсегда по пути он прихватывал от старух в это время щавель, редиску, зеленый лук. А тут на вот тебе, шеф называется, сам не мог решить, к председателю направил, а тот только того и ждал, чтобы запретить. А как без денег жить в чужом месте? И гостиница, и ресторан, и другое чего… Что же, в машине спать, горбушку жевать?.. Ну ладно, вы еще узнаете Толика! Еще пожалеете!
Захара Найденкова не было ровно три недели. За это время он побывал в нескольких областях. На юге дошел до Воронежской, а на севере до Вологодской. Всю продукцию до последний штучки вручил заказчикам, но ни одного договора не сумел продлить. На все свои предложения и даже просьбы получал один и тот же ответ: «Нет, нет, в пролонгации не нуждаемся. Достаточно. Спасибо!»
— Ну, может, чего другое вам надо, мы наготовим с полным нашим удовольствием, — на свой страх и риск предлагал Найденков.
— Нет, нет. Считайте договор закрытым. До свидания!
Весь обратный путь Найденков был мрачен, зато Толик весело насвистывал, а когда надоедало свистать, включал транзистор и ставил его под самое ухо Най-денкову, чтобы тот малость поразвлекся.
— Так что вот,— Захар Найденков развел руками, пытаясь показать Климову, какое у него вышло безнадежное дело. — Не хочут. Не надо, говорят, про-лон-га-ции, — старательно выговорил он новое для себя слово.
— Та-ак… — озадаченно протянул Климов. — Вот, значит, как… Понятно. Ну что ж, иди отдыхай. Да не переживай очень-то. Водитель много работал?
— Досталось.
— Пусть и он отдыхает. Дня два хватит?
— За глаза.
— Ничего паренек-то?
— Да так-то ничего, поизбаловал его малость сбытчик. К гостинице, вишь, привык. Ну, мы и в Доме приезжих храпака задавали — будь здоров… Только вот съез-дил-то я неудачно.
— Ты здесь ни при чем. Отдыхай.
— Слыхали?— сказал Климов, как только Найденков вышел.
— Слыхала, — ответила Зоя Филипповна.
— Ну, вот вам и случай, чтобы как следует проработать меня. Но, честно говоря, никак не полагал, а все потому, что недооценил способностей сбытчика.
— Об этом вам говорили, — холодно заметила Зоя Филипповна.
— Об этом мне не говорили, — в раздумье сказал Климов. — Но дело и не в этом. А вот как дальше быть? Откровенно говоря, так быстро я не хотел сворачивать нашу шарагу. Теперь понятно, о каком таком законе производственной необходимости он болтал. Самую главную жилку перерезал.
— О чем вы?
— О своем просчете.
— Что же вы думаете делать?
Климов промолчал.
— Да, поторопились вы уволить Михаила Семеновича.
— Хоть и через год бы уволили, все равно была бы такая эффектная концовка. Он жучок и, по всей вероятности, с такими же жучками дело имел. Поэтому они так единодушно и отказали нам в продлении договоров.
— Предполагать можно все что угодно.
— Тоже верно.
— Но все же, что вы думаете делать? Не знаю, о какой вы говорили жилке, но денег, которые у нас есть, ненадолго хватит. Вы сами должны понимать, что финансирование, то есть способность к оплате всех видов расходов, в том числе и зарплаты, а это один из самых важнейших фондов, который должен быть всегда обеспечен…
— Знаю, знаю, знаю,— остановил Зою Филипповну Климов. — Чувствую, начинаете набирать силу. Еще немного, и на партбюро протянете. И правы будете.
— Вы еще способны шутить!
— Да нет, не очень способен. Ведь мне придется ехать к сбытчику на поклон.
— Да что вы!
— Честно. Иначе никак. Вот уж он на мне отоспится… Но дело опять же не в этом, а в том чтобы он согласился вернуться.
— Да вы что, Иван Дмитриевич! На посмешище хотите себя поставить?
— Пусть лучше смеются, чем камнями забрасывают. Иного выхода нет… А честно говоря, страшно не хочется к нему ехать…
И только тут Зоя Филипповна заметила какое-то несоответствие в словах, которые звучали довольно благодушно, и выражении лица Климова с приспущенной на глаз тяжелой бровью.
— Хотите, я съезжу? — предложила она.
— Ни за что! Авторитет парторга для меня выше, чем авторитет административного руководителя. Ну, а кроме того — я виноват, я и должен исправить свою ошибку.
Климов думал, что сбытчик будет удивлен, увидя его. Нет. Было похоже, будто Михаил Семенович ждал его.
— Входите, входите, — любезно пригласил он. — Раздевайтесь. Вешайте сюда ваш плащик.
— Я наслежу, — не очень-то ловко себя чувствуя от такого радушного приема, сказал Климов, — на улице дождь.
— Да, наша ленинградская погодка… А вы снимайте ботинки, вот туфли. Раньше носили калоши, было очень удобно, снял — и вся грязь у вешалки. А теперь ьсю грязь милые гости тащат в дом, так мы завели для гостей домашние туфли. Пожалуйста!
Пришлось присесть на корточки, расшнуровать ботинки и, как в музее, надеть растоптанные, со смятым задником туфли. В этом было что-то унизительное, но Климов подавил в себе это чувство, боясь, что оно перерастет в неприязнь, и пошел за сбытчиком в боковую комнату.
Михаил Семенович усадил его в кресло с поролоновым сиденьем, подвинул к нему торшер с баром и достал оттуда длинную бутылку с красивой этикеткой.
— Приятель вернулся из-за границы. Презентовал на днях, — показывая бутылку Климову, сказал Михаил Семенович. — Это виски «Белая лошадь». Не приходилось пробовать?
— Нет.
— Ну вот, сейчас и попробуем.— Он налил в маленькие рюмочки. — За границей пьют виски с содовой водой. Но у нас в России не принято разбавлять…
— И у нас разбавляют, — не желая соглашаться, сказал Климов. Он не хотел соглашаться потому, что чувствовал в этом некую уступку, а уступать он не хотел. Разговор с этим дельцом должен был идти хотя бы на равных.
Михаил Семенович засмеялся.
— Вы имеете в виду продавцов, которые этим занимаются?
— Нет. Имею в виду себя.
— Хотите с содовой? Но у меня, к сожалению, нет.
— Ну, не велика беда. Я ведь приехал к вам не виски пить. Вы понимаете?
— Я так и полагал, иначе зачем бы вы действительно ко мне приехали. Но долг хозяина…
— Буду с вами откровенен. Найденков, которого я назначил на ваше место, не смог пролонгировать ни одного договора.
— Этого следовало ожидать.
— Да. Насколько я понимаю, у вас много своих людей. Есть они и в тех артелях, с которыми у нас заключены договора.
— Не говорите глупости, — спокойно сказал Михаил Семенович и отпил крохотный глоточек виски. — Надо просто уметь работать. Вы думаете, что я прихожу к новому человеку, кладу ему на стол деревяшку, он за нее хватается и тут же заключает договор? Нет. Он даже не хочет глядеть на меня, но я начинаю его убеждать, доказываю все преимущества, если он завяжет отношения именно с нашим цехом, говорю еще массу всяких слов, и он в конце концов соглашается. А что ваш Найденков? Он в своей кладовой совсем разучился говорить, а вы хотите, чтобы он стал дипломатом. — Михаил Семенович повертел в пальцах ножку рюмки, посмотрел виски на свет и поставил рюмку на стол.— Надо уметь работать.
— Это верно, —не сразу сказал Климов. — Я пришел к вам просить вернуться на работу.
Михаил Семенович искоса взглянул на председателя и совершенно серьезно, по-деловому спросил:
— На какое время зовете обратно?
— На год. Не меньше.
— Значит, вы все же не отказываетесь от своей затеи закрыть цех?
— В том виде, в каком он существует сейчас, да.
— Не понимаю я вас, Иван Дмитриевич. Зачем это вам?
— Я уже объяснял.
— Я помню. Но это все высокие материи. Я даже не буду говорить, что ваш колхоз — песчинка в общем хозяйстве страны. Не буду говорить, потому что вы мне ответите, что из песчинок—гора. Все это мы знаем. Я хочу вам сказать о другом. Не будьте большим католиком, чем папа римский. Пока есть возможность, то есть пока не прихлопнули такого рода предприятия, как наш цех, пользуйтесь каждым часом. Потому что каждый час — это деньги. Или вы против них?
— При других обстоятельствах я бы не стал даже разговаривать с вами на эту тему. Ведь совершенно же очевидно, что то, что дорого мне, для вас никакой ценности не представляет. Но вы нужны нам, и поэтому я приведу вам только два примера, чтобы вы поняли, как далеко зашло дело с вашим цехом. На днях я узнал, что мой предшественник умолял старух выйти в поле драть лен. Умолял. Потому что вся полноценная рабочая сила была у вас в цеху.
— А, бросьте вы с вашим льном! Какой от него был доход? Вы как ребенок, ей-богу!
— Ну действительно, до чего же мы с вами разные! Все, хватит об этом! Отвечайте на мое предложение.
— Ответить недолго. Но я хочу знать, зачем мне возвращаться к умирающему?
— Чтобы помочь колхозу.
— Занятный вы человек, товарищ председатель. Ведь вы же меня выгнали, а теперь пришли просить, чтобы я помог колхозу.
— Ну да, не мне же, а колхозу!—повысил голос Климов. — Со мной вы можете не здороваться, можете ненавидеть меня, но есть государственное дело, и тут нельзя сводить свои личные счеты.
— Ого как! Значит, всякое самолюбие побоку. Тебя могут унижать, обижать, но если только коснулось обще» ственного интереса, то ты должен все свои обиды засунуть в задний карман штанов. Очень мило!
— Что вам от меня надо? Чтобы я признал себя неправым по отношению к вам? Признаю. Да это й так ясно, если я у вас, здесь.
— А что это мне дает?
— А что вам нужно? Я пришел по делу. О деле и давайте говорить.
— Предположим, я не вернусь.
— Ну что ж, на какое-то время нам будет трудно. Но это совершенно не значит, что колхоз погибнет.
— Предположим, я решил вернуться.
— Об этом и речь.
— На каких условиях?
— А какие бы вы хотели?
— Прежние… — Михаил Семенович лукаво взглянул на Климова. — И плюс путевка на юг за счет колхоза. Со всей передрягой расшатались нервы.
— Насчет путевки не решаю, надо посоветоваться с членами правления.
— Неприятно будет советоваться?
— А это вас не касается.
— Ну, зачем же так сердито? Конечно, будет неприятно выслушивать всякие справедливые нарекания. Так не беспокойтесь. Я пошутил. Мне не нужна от вас путевка. Но отпуск нужен. Все же отдохнуть необходимо.
Ровно через месяц Михаил Семенович приехал в колхоз. Он и вида не показал, что обижен или рад своему возвращению, нет, как будто ничего и не случилось. Прошел в цех, повертел в руках бобины, велел Толику привести в порядок машину, сказав ему, что только с его ведома могут распоряжаться им, на что Толик выразил свой полный восторг диким криком «ура!» и не поленился тремя водами отмыть кузов от минералки, которую возил последнее время.
И вскоре услышал заветную команду:
— Ну, завтра в путь. Чтоб все было как на солнышке!
И еще с вечера собрал свой чемодан, с которым всегда ездил. Забежал к старухам, чтоб приготовили к утру овощи на продажу.
— Ой, хорошо-то! Ой, родной ты наш!— обрадовались бабки. — Да сколько же можно-то?
— А вали сколько есть! Только чтоб все чистенько, культурненько, в мешках и корзинах, как полагается, — командовал Толик.
— Да уж сделаем, все сделаем. Не впервой. Как скажешь, так и сделаем!
— Условия прежние. Возражений нет?
— Да уж ладно, ладно, не будем дорожиться. Как скажешь, так скажешь, не обидишь.
— Не обижу, всем жить надо! Сам живи и другим давай!
— Так, милый, так…
— И никак иначе. Деньги — это удобство! Кто против них, могу взять себе!
— Ну Толик! Ну Толик! Уморишь ведь…
И снова пошла для Толика жизнь, какая была и раньше. А была она такой.
Раным-рано он объезжал всех старух, которые готовили на продажу со своего огорода? овощи, забирал в кузов их продукцию, выгадывая среди бобин и подрозетников и им местечко под солнцем, потом подворачивал к дому, где жил Михаил Семенович, и негромко, как было условлено, стучал пальцем в окно. И Михаил Семенович тут же выходил из дому.
И уже после-этого Толик на хорошей скорости гнал машину по шоссе. И она весело, легко рвалась вперед, отбрасывая километры. Врывалась в районный центр, словно вкопанная останавливалась у рынка, где уже Толика ждали свои люди. Они снимали старушечьи мешки и корзины, платили Толику что полагалось. Он тут же, чтобы не спутать, в один карман клал выручку для бабок, в другой — для себя. И машина мчалась дальше.
На эти деньги Михаил Семенович не претендовал, хотя мог и запретить заниматься подобной коммерцией. Но у него было два девиза: «Живи сам и не мешай жить другому!» и «Деньги — это удобство!», и, следуя первому девизу, не мешал жить Толику, тем самым позволяя воспользоваться и вторым девизом, за что Толик был ему предан, как говорится, душой и телом.
Хорошо было гнать машину на доброй скорости по гладкому шоссе. В кабине звучала приятная музыка, пели знаменитые певцы, дикторы сообщали о погоде, комментаторы — о футбольных матчах. А на ветровое стекло все время набегало новое: леса, реки, поля, деревни, и это новое оставалось позади, и другое новое набегало, словно из будущего, и этому новому не было конца, пока мчалась машина.
Приезжали они в город, где находился заказчик. Да, заказчики всегда находились в городах. И это было особенно приятно. Машина подъезжала к гостинице. Михаил Семенович снимал два номера, об этом ему ничего не стоило договориться с администратором. Два номера для того, чтобы не мешать друг другу. Как правило, в день приезда Михаил Семенович принимал ванну и ложился отдыхать. Толик же, умывшись, доставал из чемодана расклешенные брюки, капроновую модную курточку на «молнии» и, чувствуя себя молодым и красивым, выходил на улицу. Неторопливо шел в парк и там на танцевальной площадке знакомился с хорошей девчонкой. После чего приглашал ее в ресторан. Угощал шампанским, фруктами, и, случалось, приводил в свой номер, заранее сунув плитку шоколада коридорной, чтоб не возражала. И тогда на другой день Михаил Семенович не очень поторапливал его. И это также ценил Толик.
С возвращением сбытчика снова наладилась такая жизнь. И Толик был рад и счастлив. Но Михаил Семенович знал: как только подоспеет урожай, председатель сразу же начнет ущемлять цеха, все настойчивее сужать их размах, перебрасывая рабочую силу на поля. И постепенно замрет деловой дух предприятия. Замрет… Но замрет ли? Да и когда это будет? Может, и не так скоро. Да и не так все просто… И тут он подумал о том, что не зря вернулся в колхоз, и не только потому, что ему нельзя уходить с работы с осложнениями, ибо такая у него специфическая деятельность, а еще и потому, что есть надежда — люди уже привыкли к достатку. А ведь достаток — это удобство!

 

 

Из книги: Воронин С.А. “Родительский дом”. Повести и рассказы. М., “Современник”, 1974 г.

Сергей Воронин
(Visited 9 times, 1 visits today)

Прочитайте ещё...

  • Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.) Прощание на вокзале рассказ Варвару Николаевну провожали родственники— сестры, их дети и зять-художник, муж одной из сестер. Это с одной стороны, с другой — товарищи по работе, по […]
  • Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.)Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.) Наш дом рассказ — До свидания,— сказала Анна Николаевна, и на глазах у нее блеснули недоплаканные, еще не последние слезы. — Счастливого пути,— живо ответил ей новый хозяин ее […]
  • Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.)Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.) Гантиади рассказ Так вот оно какое, Черное море! Громадное, с зеленой водой, с белыми вспышками солнца на волнах, с горячим галечным берегом, с дельфинами — они эластично врезались в […]
  • Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.)Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.) Встреча на Унге рассказ Вот уже пять дней они живут в болоте. Без костра. Без палаток. Они уже не разговаривают друг с другом, и не потому, что перессорились, как это случается, когда […]
  • Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.)Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.) В ее городе рассказ Это у него уже вошло в привычку: по утрам, после зарядки, принимать холодный душ, докрасна растирать махровым полотенцем располневшее тело и, полулежа в удобном […]
  • Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.)Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.) Наедине рассказ — Не ездил бы... Будет гроза.— В ее голосе звучала тревога. Весь день стояла томящая жара. Было душно. Было душно даже и теперь, в этот вечерний час. — Да нет, не будет […]
  • Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.)Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.) Серебряное пятно рассказ Чаек не видно, и ничего не видно: ни берегов, ни маяков, одна вода, беспредельная, во все стороны. Не надо большого воображения, чтобы представить себе море, […]
  • Сергей Воронин “В островах” (1974 г.)Сергей Воронин “В островах” (1974 г.) В островах рассказ Острова видны с берега только в ясную погоду. Тогда они кажутся ставшими на якорь военными судами — узкие лолоски с неровными очертаниями поверху. Вблизи неровные […]
  • Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.)Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.) Новый егерь рассказ На станции их встретил егерь, рослый мужик с бородой и без усов. Он помог погрузить вещи на телегу, усадил Клавдию Алексеевну и легонько тронул вожжами лошадь. […]
  • Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.)Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.) Чудной рассказ На деревне шло гулянье: праздновали осеннего спаса. Пели, плясали, пировали. В доме Ивана Кочурина было тихо, жена еще с вечера ушла в соседнее село, к своим, и он остался […]
  • Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.) Прощание с лесом рассказ Анатолию Ивасенко Весь август и сентябрь в лесу не умолкали голоса. Грибники целыми корзинами таскали белые и подосиновики. И никто уже не считал на штуки — […]
  • Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.)Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.) За второй скобкой рассказ Мне бы с самого начала отказаться: нет, нет, мол, я один езжу, не люблю, когда мне мешают,— и все было бы как надо. Так нет, обязательно нужно быть добреньким. […]
  • Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.)Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.) Времена жизни рассказ Каждое утро, когда я просыпаюсь и подымаю сделанную из деревянных полосок желтую штору, всякий раз вижу ее. Высокая, стройная, она всегда перед моим окном. В […]
  • Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.)Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.) Будьте счастливы! рассказ В этом большом городе, где было громадное количество тяжелых многоэтажных домов, где в величественном спокойствии давным-давно замерли великолепные соборы, где […]
  • Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.)Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.) Что с вами? рассказ У меня дом уже был построен, когда появился этот человек. Лет пятидесяти семи. Был он не толст, но вял. И лицо у него было вялое. Обычно люди с такими лицами не […]