Сергей Воронин “Мать” (1974 г.)

Мать

рассказ

1
В Ленинграде Василий Митрохин пересел в пригородный поезд. В отличие от всех поездов, в которых ему приходилось ехать с Дальнего Востока, в этом было непривычно пусто. И хотя стоял уже декабрь, вагон почему-то не отапливался.
Василий ехал к матери.
Вначале, как только он узнал из телеграммы, что мать тяжело больна, он сильно встревожился, но в пути тревога улеглась, и теперь ему хотелось только поскорей добраться до дому и впервые после пятнадцатидневного мотания в поездах уснуть и спать долго и спокойно, а главное — не тревожиться за чемодан.
В чемодане он вез матери подарок: меховые чулки и расшитые эвенкийским рисунком торбаса (*), вез еще несколько килограммов свежепросоленной семги, завернутой в олений пузырь, и свой новый костюм, в котором хотел показаться в деревне. Он надеялся, что мать к его приезду выздоровеет и ей будет приятно видеть сына хорошо одетым.
Василий живо представил себе, как набьются в избу соседки, как они будут удивляться, что вот он, тот самый Васька, который не побоялся уехать на Дальний Восток, сидит теперь солидный, в хорошем костюме и неторопливо рассказывает, как работает механиком на электростанции, живет на берегу Амура в каменном доме и что приехал он, чтобы увезти к себе мать. С матерью он не видался восемь лет. Кроме Василия, у нее никого не было. «Еще согласится ли?—подумал он и решил:—Должна согласиться, чего ей одной жить. Будет вместе с Наташей растить Вовку». Вспоминая о том, что мать — председатель колхоза, Василий невольно улыбнулся. Он никак не мог всерьез представить ее, тихую и незаметную, в такой должности.
Подъезжая совсем поздним вечером к полустанку, Василий вышел на площадку. В разбитое дверное окно дул ветер, наметая в тамбур мелкий колючий снег, лязгали продрогшие буфера. Мелькнул знакомый лес, шлагбаум, и, не дожидаясь, пока остановится поезд, Василий спрыгнул на ходу.
До деревни было не больше километра. Но дорога, занесенная снегом, еле проступала, и шагать по ней было трудно. Пустые и мертвые лежали по обе стороны дороги синие поля. Впервые Василий почувствовал себя как-то одиноко в их тишине. И все — и поля, и далекий застывший лес, и небо с тусклыми звездами — показалось ему мрачным, глухим.
Деревня надвигалась темным пятном. Подойдя ближе, он увидел всего пять-шесть изб с нахохлившимися крышами, несколько срубов да бугры, похожие на овощехранилища, с выведенными наружу трубами. Василий даже усомнился — та ли это деревня, в которой он родился и вырос? Ему еще с детства крепко врезались в память добротные дома с палисадниками, с деревьями вдоль улиц. Теперь ничего этого не было.
Какое-то сковывающее душу запустение ощущалось в разбитой, сожженной деревне. И хотя мать писала ему, что много домов сгорело, все же он никогда не думал, живя на тихом берегу светлого Амура, что вот так может быть в действительности. Он не Сразу нашел свой дом, а когда узнал — сердце сжалось болью.
«Куда же березы-то делись?» — растерянно подумал Василий, вспомнив, что перед избой росли два веселых, кудрявых дерева. И сразу же забыл о них, увидев окна. Ночью они были черны, словно речные проруби.
«Спит»,— волнуясь, подумал он, торопливо выпростал из варежки руку и постучал в стекло. В окне показалось чье-то лицо, посмотревшее на него, словно из воды. Он не узнал, кто это, и все же негромко позвал.
Лицо исчезло. Путаясь в тяжелых полах мехового пальто, Василий пробежал по утоптанной тропе к резному крыльцу, поднялся по белым ступеням, наискось обрезанным тенью крыши, и остановился перед невысокой дверью, уже зная, что вот сейчас выйдет мать, припадет к его груди, заплачет…
В сенях встревоженно закудахтали сонные куры, простонала половица, взвизгнула задвижка, и на пороге показалась женщина. Он узнал ее сразу. Это была соседка — тетя Дуня.
— Васенька,— теплым, дрогнувшим голосом произнесла она.
Он протянул руку.
— Что ты, что ты,— втягивая его за рукав в сени, испуганно произнесла тетка,— кто ж через порог-то здоровается! Переступи!
Он переступил. И, почему-то тревожась, негромко спросил:
— А где же мама?
Тетка Дуня не ответила.

2
В избе было темно и тепло, как в варежке. Пахло квашеной капустой. Тетка Дуня металась в темноте, видимо отыскивая спички. Сверху доносился дружный, в несколько тонов, заливистый храп.
Наконец застучал коробок, и зажглась, выпустив к потолку черную нить, коптилка. Из углов и от стен выползли голый неприбранный стол, раскрытая постель, громадная печь.
«Плохо живет»,— проникаясь жалостью к матери, подумал Василий и оглянулся, ища ее.
Тетка Дуня неожиданно всхлипнула. Она стояла в разбитых валенках, с накинутым на плечи одеялом, прижимая его концы к впалой груди. Василий растерянно посмотрел на нее; еще не зная, почему она плачет, почувствовал, что в доме что-то неладно. Не желая верить плохому, вскочил на скамейку, загл’янул на печь. Там, прижавшись один к другому, крепко спали черноголовые ребятишки и, хотя было темно, понял — матери здесь нет.
— А где же мама? — еще тише спросил он.
Тетка Дуня заплакала громче.
— Да что случилось-то?— срывающимся голосом сказал Василий и посмотрел на дверь, словно надеясь, что вот дверь сейчас откроется и войдет мать. Но дверь не открывалась, а тетка Дуня, то сморкаясь в застиранное полотенце, то утирая им слезы, рассказывала со всеми подробностями, как Степановна заболела, попив во время обмолота ледяной водицы, как она тосковала и все ждала сына и как недавно ночью незаметно умерла.
Чем больше тетка рассказывала, тем сильнее разрасталась боль в груди Василия. Уж слишком свыкся он за последние дни с мыслью, что мать выздоровеет и что он непременно увезет ее с собой. Ссутулясь, он тупо смотрел на неровный пол, думая только об одном: как могло случиться, что вот он ехал к матери, а ее нет, а он сидит в избе, где она всего еще несколько дней назад жила, ждала его.
Василий вспомнил те долгие месяцы, когда не получал от нее писем и думал, читая сводки и газеты, что мать, наверно, погибла. Как только согнали немцев с ленинградской земли, он сразу же послал телеграмму, мало надеясь на ответ. Но ответ пришел. Как обрадовался тогда Василий! Целый вечер рассказывал он Вовке, какая хорошая у него бабушка, какая она маленькая и добрая. А на другой день отправил ей деньги. Потом отправил еще, но однажды мать написала, чтобы денег он не слал. Она звала его к себе, писала, что сильно соскучилась и хотела бы посмотреть на внучка. Василий обещал приехать в отпуск, но собрался только через два года. И вот он приехал, а матери нет.
Словно сквозь глухую стену доносился до него голос тетки Дуни:
— От этого и здоровья она лишилась…
— От чего от этого?— испуганно спросил Василий и посмотрел на тетку. Она поняла, что он не слушал ее, и снова начала рассказывать о том, как Степановна протопила с угаром избу и как фашисты ее за это избили.
— Может, через слезы людские она такая решительная стала,— тягуче говорила тетка Дуня.— И то сказать, нелегко было снести все мучения от фашистов… Да ты, никак, не слушаешь?— посмотрев сбоку на лицо Василия, участливо спросила она.
— Слушаю,— тоскливо отозвался он, но, слушая, вспоминал, как однажды — это было в детстве в какой-то праздник — мать принесла ему в постель дымящийся пирог, и он, обжигаясь, вытаскивал кисло-сладкие кусочки яблок и болтал ногами. Мать сидела на краю постели, смотря на него светлыми глазами, потом стала тормошить, целовать, а он все боялся, как бы пирог не выпал из рук.
— …И не хотела тебя расстраивать,— опять донесся, словно издалека, голос тетки Дуни,—все ждала тебя, думала — приедешь, сам все наше горькое житье увидишь, а ей уж и тогда немоглось.
Василий растерянно посмотрел на женщину;
— Так ведь, тетя Дуня…
— Не бережете вы матерей-то… Нет, не бережете. Вот и мой старшой уехал в город, а что мне от его помощи: жил бы со мной, все легче было бы.
И опять голос тети Дуни стал удаляться, а затем и вовсе затих. И снова нахлынули воспоминания.
…Как-то зимой прибежал он из школы с помороженными руками. В доме шло веселье. Мать, приодетая, красивая, сидела рядом с отцом и пела высоким голосом. Гости вторили ей. Маленький, запорошенный снегом, он остановился в дверях и, злыми глазами глядя на мать,— заголосил, встряхивая руками. На него зашикала какая-то старуха, а отец крикнул: «Суй в воду!»
Но мать вышла из-за стола, долго оттирала его пальцы снегом, а он плакал и кричал, что ему больно, и отталкивал ее. От матери пахло вином.
— Ах ты какой! Разве так можно, я ведь мать тебе… — А зачем пьяная?
— Вот глупый, так ведь гости… Да я и не пьяная. Он видел, что она не пьяная, но от боли злился. — Пьяная ты.— И ударил ее по руке.
— Экий ты, ну и выпила маленько, так ведь гости… — Ну и иди к ним!
— Да разве я уйду от тебя! — И, прижав к себе, стала говорить что-то ласковое, приветливое. Так они и сидели за печкой, а рядом шло веселье…
— Ты если спать-то надумаешь,— приблизился голос,— так ложись на постель, а я схожу на скотный двор.
После этого ничто уже не мешало Василию думать. Коптилка чадила, огонек тускнел, потом, неожиданно мигнув, погас. И почти сразу же на стол легла бледная рама лунного окна, а тень от стола протянулась через весь пол к печке. «Отдай санки, отдай!» — донесся с печи громкий мальчишеский голос. И опять наступила тишина, полная легких, как тени, ночных шорохов. И за окнами была тишина, но не такая, как в избе, а просторная, раскинувшаяся на морозных полях, на голубой дороге, возле темных, застывших в белом воздухе домов…
Василий смотрел на этот уснувший мир, и ему представилось деревенское кладбище с редкими деревьями и среди всего этого сиротливо прикорнувший маленький холмик с березовым крестом.
Пришла тетка Дуня. Скинула с себя захолодавший полушубок и, не заметив Василия, сидевшего на лавке в простенке между окон, полезла на печку. По избе проплыл шепот: «Ну-ка, двинься, двинься чуток…»

3
Когда тетка Дуня проснулась, Василий все еще сидел на лавке.
— Ой, да ты и не ложился!— воскликнула она и, вытерев губы двумя пальцами с краев к середине, глубоко вздохнула: — Я вот тоже, Васенька, когда похоронную получила, думала — свету конец. Шибко любила я своего Тимофея… Так замертво и повалилась: мутная стала. Все хожу да думаю. И света не вижу. Спасибо твоей матери, век мне не забыть ее слов. «Крепись, говорит, Дуняшка, ради деток крепись. Тимофей-то, смерть принимая, заказывал жить нам всем долго. Не занапрасно погиб он, и ты не должна рук опускать, особливо теперь, когда мы на своей земле живем». Помню, всю-то ночь проговорили мы с ней. И про отца твоего вспомнили, про тебя, и поплакали мы с ней и погоревали. Вот тогда-то она всех баб, которые были с ребятишками, бездомовных, в свой дом и пустила. И веришь ли, полегче нам стало вместе-то…
Когда рассвело и появился на столе большой чугун с картошкой, отпотевшая кринка молока и фыркающий пузатый самовар, с печи спустились ребята и сразу о чем-то заспорили. Но, заметив незнакомого человека, замолчали и хмуро стали умываться над бочкой из железного рукомойника. И позднее, уже за столом, розовые от холодной воды, с любопытством поглядывали на Василия. Василий выложил на стол пакеты с семгой, сахаром и брусок сливочного масла. Но тетка Дуня деловито сунула масло обратно в чемодан, сказав: «И свое есть. Незачем. А за рыбку красную спасибо».
Против Василия сидел самый маленький из семьи, большеглазый мальчуган.
— А пошто она красная?— спросил он.
— Потому красная, что лучшая,— ответила тетка.
— Не потому… Она, наверно, в красной воде живет.— И, взглянув на ребят, фыркнул.
— А ты не балуй,— кроша зеленый лук в миску, улыбнулась тетка. И, видя, что Василий по-прежнему задумчив, сказала: — Отведай-ка, Васенька, нашего зимнего лучку.
— Зимнего?— слабо удивился Василий.
— Тут, видишь, дело какое вышло,— оживилась тетка,— дошел до нас слух, что в Ленинграде раненые бойцы очень в зелени нуждаются, цингой страдают. Вот твоя мать собрала всех баб,— а у нас на деревне-то никого, кроме баб, и не было,— да и говорит: лук надо растить. А зима стоит лютая, вокруг немцы. До того ли, думается. Но только Степановна так сказала: «А что, говорит, бабы, если там наши мужья али сыны лежат? Тогда как?» И начали мы растить лук в корытах да в ящиках по избам. Много мы его отправили через партизанов. Вот с тех пор у нас и в привычку вошло — зимой лук растить…
— Да-а… — неопределенно промолвил Василий, думая о своем, и, посмотрев на большеглазого Павлушку, спросил:
— Сколько же у тебя, тетя Дуня, ребят?
— Теперь четверо,— разливая по чашкам чай, ответила она.— Козырева-то Михаила помнишь? Так вот, этот — евонный,— она кивнула на Павлушку.— Отца-то на фронте убили, а матку фашист пристрелил, она, вишь, вечером за околицу вышла… Ой, и горя же мы хватили!— горестно вздохнула тетка Дуня и приложила платок к глазам.— Ну, вот и остался один Павлуша. Сначала матка твоя взяла его, а теперь он у меня…
На кладбище Василий пошел с Павлушей. Начинался морозный день, а в небе все еще висела, словно вымерзшая за ночь, прозрачная луна. Павлуша шел впереди Василия, глубоко запустив руки в карманы полушубка. Он вертел головой, разглядывая то летящих сорок с качающимися хвостами, то выскакивавших на улицу в одних платьях баб с гремящими ведрами.
Темные бугры, принятые ночью Василием за овощехранилища, оказались землянками. Чуть подальше стояли срубы и недостроенные избы. Около них ходили с топорами колхозники. Всюду валялись бревна, доски. В стороне от дороги виднелся большой новый дом с палисадником и резным крыльцом. В палисаднике Василий приметил березки, очень похожие на те, которые когда-то росли у его дома.
— Чей же этот дом?—спросил Василий у Павлуши.
— А ребята в нем живут, с мамками, у которых отцов нет…
Уже выходя из деревни, Василий увидел новый скотный двор. Глядя на толстые бревна, подумал, как тяжело было их поднимать… И почему-то вспомнился последний день, когда он видел мать.
Окончив техникум, Василий уезжал на Дальний Восток. Он сам вызвался туда ехать и хвастливо говорил об этом провожающим его друзьям. А мать стояла в стороне, у его вещей. Когда подошел поезд, Василий наскоро поцеловал мать, она хотела сказать ему что-то, но друзья оттеснили ее, потом он лихо вскочил на подножку вагона. Поезд пошел, все что-то кричали, кричал и Василий. И вдруг увидал мать: она бежала по перрону, махая платочком. Поезд набирал ход, она отстала, шла уже шагом, и долго еще была видна ее маленькая одинокая фигурка. Такой маленькой и одинокой она и запомнилась ему на все восемь лет…
И сейчас, глядя на эти тяжелые бревна, он никак не мог представить себе мать, поднимающую их. «Может, она через слезы людские такая стала»,— всплыли в памяти слова тетки Дуни. И странное состояние охватило Василия; словно были у него две матери: одну он знал очень хорошо — это та, прежняя, с платочком, на перроне… другая была незнакомо-новая, которая не побоялась фашистов, строила новые дома, которую слушали люди.
Василий миновал околицу, перешел через деревянный мост, окруженный остроугольными надолбами, свернул к кладбищу. Там он стал искать новый березовый крест: ему хотелось самому узнать могилу матери. Но он видел только старые, покосившиеся кресты и несколько красных пирамидок со звездочками наверху. Павлуша остановился перед одной из них, с висевшим на гвозде свежим хвойным венком.
Василий медленно снял шапку. «Кто это сказал, что у нее на могиле березовый крест?» — подумал он и тут же догадался: это никто не говорил, это он сам так подумал…
— На машине приезжали, из района,— вздохнув, сказал Павлуша.
Василий, внимательно вслушиваясь, взглянул на него, одетого в большой полушубок, и почему-то вспомнил о своем костюме, о том, как мечтал показаться в нем колхозникам, представлял себе, как они будут удивляться.
«Это кто же будет удивляться?» — чуть ли не вслух сказал он, и горячая кровь хлынула ему в лицо. В сознании мелькнули землянки, тетка Дуня, зеленый лук в корытах… Он посмотрел на пирамидку со свежим венком и, совсем как когда-то в детстве, когда, провинившись, бежал к матери и, уткнувшись в ее платье, замирал,— упал на колени, прижался щекой к зеленой морозной хвое.
Павлуша постоял несколько минут безмолвно, глядя на широкую спину Василия, и, жалея его, тихонько сказал:
— Дяденька, не надо… Не надо, дяденька…

(*) Торбаса — меховая обувь.

 

 

Из книги: Воронин С.А. “Родительский дом”. Повести и рассказы. М., “Современник”, 1974 г.

Сергей Воронин
(Visited 10 times, 1 visits today)

Прочитайте ещё...

  • Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.) Прощание на вокзале рассказ Варвару Николаевну провожали родственники— сестры, их дети и зять-художник, муж одной из сестер. Это с одной стороны, с другой — товарищи по работе, по […]
  • Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.)Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.) Наш дом рассказ — До свидания,— сказала Анна Николаевна, и на глазах у нее блеснули недоплаканные, еще не последние слезы. — Счастливого пути,— живо ответил ей новый хозяин ее […]
  • Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.)Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.) Гантиади рассказ Так вот оно какое, Черное море! Громадное, с зеленой водой, с белыми вспышками солнца на волнах, с горячим галечным берегом, с дельфинами — они эластично врезались в […]
  • Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.)Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.) Встреча на Унге рассказ Вот уже пять дней они живут в болоте. Без костра. Без палаток. Они уже не разговаривают друг с другом, и не потому, что перессорились, как это случается, когда […]
  • Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.)Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.) В ее городе рассказ Это у него уже вошло в привычку: по утрам, после зарядки, принимать холодный душ, докрасна растирать махровым полотенцем располневшее тело и, полулежа в удобном […]
  • Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.)Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.) Наедине рассказ — Не ездил бы... Будет гроза.— В ее голосе звучала тревога. Весь день стояла томящая жара. Было душно. Было душно даже и теперь, в этот вечерний час. — Да нет, не будет […]
  • Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.)Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.) Серебряное пятно рассказ Чаек не видно, и ничего не видно: ни берегов, ни маяков, одна вода, беспредельная, во все стороны. Не надо большого воображения, чтобы представить себе море, […]
  • Сергей Воронин “В островах” (1974 г.)Сергей Воронин “В островах” (1974 г.) В островах рассказ Острова видны с берега только в ясную погоду. Тогда они кажутся ставшими на якорь военными судами — узкие лолоски с неровными очертаниями поверху. Вблизи неровные […]
  • Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.)Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.) Новый егерь рассказ На станции их встретил егерь, рослый мужик с бородой и без усов. Он помог погрузить вещи на телегу, усадил Клавдию Алексеевну и легонько тронул вожжами лошадь. […]
  • Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.)Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.) Чудной рассказ На деревне шло гулянье: праздновали осеннего спаса. Пели, плясали, пировали. В доме Ивана Кочурина было тихо, жена еще с вечера ушла в соседнее село, к своим, и он остался […]
  • Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.) Прощание с лесом рассказ Анатолию Ивасенко Весь август и сентябрь в лесу не умолкали голоса. Грибники целыми корзинами таскали белые и подосиновики. И никто уже не считал на штуки — […]
  • Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.)Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.) За второй скобкой рассказ Мне бы с самого начала отказаться: нет, нет, мол, я один езжу, не люблю, когда мне мешают,— и все было бы как надо. Так нет, обязательно нужно быть добреньким. […]
  • Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.)Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.) Времена жизни рассказ Каждое утро, когда я просыпаюсь и подымаю сделанную из деревянных полосок желтую штору, всякий раз вижу ее. Высокая, стройная, она всегда перед моим окном. В […]
  • Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.)Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.) Будьте счастливы! рассказ В этом большом городе, где было громадное количество тяжелых многоэтажных домов, где в величественном спокойствии давным-давно замерли великолепные соборы, где […]
  • Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.)Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.) Что с вами? рассказ У меня дом уже был построен, когда появился этот человек. Лет пятидесяти семи. Был он не толст, но вял. И лицо у него было вялое. Обычно люди с такими лицами не […]