Сергей Воронин “Дом напротив” (1974 г.)

Дом напротив

рассказ

1

Дела у Василия Нежина шли плохо. Это заметили все: и широкоплечий маленький профессор Смагин, прозванный Квадратом, и старшая медицинская сестра Алевтина Валериановна, и толстая нянька, и молодой азербайджанец Исмаил, сосед Нежина, и даже Иван Мамочкин, раненный осколком мины в позвоночник.
В госпитале Нежин лежал уже второй год. Ранение было серьезное — в бедро. Он много потерял крови, пока его подобрали санитары, много помучился в полевом лазарете и все это время был мрачен, но как только узнал, что едет в Ленинград, на душе у него стало легче.
Но и в большом городе проходил месяц за месяцем, вот уже миновал год, а раздробленное бедро все не залечивалось. Давно прошло то время, когда Василий нетерпеливо ждал обхода врачей. Наступили недели злого раздражения. В дни перевязок он ругался и, когда его приносили из операционной в палату, долго лежал, уставясь в алебастровый потолок полными слез глазами.
— Хорошо, Вася,— говорил Исмаил, кося в его сторону черным и блестящим, как маслина, глазом.— Сичас больна, потом не будет больна.
Василий не отвечал. Он смотрел вверх. Иногда потолок становился розоватым, иногда темнел. Постепенно взгляд, как бы тяжелея, скользил по стене и останавливался на раме окна.
В окно виднелось серое, избитое осколками здание с черными провалами окон. И то, что оно было мертво и вместо окон глядели пустые глазницы, угнетающе действовало на Василия.
Перевязки протекали все более мучительно. К столу подходили два рослых санитара. Они брали Василия на руки. Алевтина Валериановна быстро снимала бинты, профессор озабоченно хмурил широкие светлые брови.
Василий смотрел на всех злыми глазами, и была в этих глазах глубокая усталость.
Когда перевязка заканчивалась и Василия приносили в палату, он плакал. Исмаил шумно вздыхал.
Исмаил выздоравливал. Ему все нравилось. Даже в приевшейся овсяной каше находил вкус и ни разу не крикнул на няньку, если она не появлялась сразу на его зов. После обеда, когда в палате наступала тишина, он любил рассказывать о своей жене. Его гортанный голос становился мягким. И чем здоровее он себя чувствовал, тем чаще вспоминал жену, полную, красивую.
— Красивая баба — не жена, одна морока,— хмуро говорил из угла Мамочкин.
— Зачем не жена?— оторопело спрашивал Исмаил.
— На измену легкая…
Сам Мамочкин был когда-то женат, но жена от него ушла, и с тех пор Иван стал относиться к женщинам недоверчиво.
Исмаил бледнел и умолкал. Но проходил день-другой, и он опять начинал рассказывать о жене.
По воскресеньям в палату входил с чемоданчиком, в куцем халате старичок парикмахер. Весело поглядывая на больных, он сообщал городские новости:
— Все идет к тому, что в каждом доме будет газ. Приготовьте ваши щеки, Исмаил… Улицы изрыты,— он взбивал в стаканчике мыльную пену,— на панелях газопроводные трубы.
И пока намыливал Исмаилу щеки и ловко орудовал бритвой, мягко срезая отливающий синевой жесткий волос, он успевал рассказать о том, как знатный каменщик Куликов строит дом и как он целый час любовался работой этого человека. Потом рассказывал о суворовцах, которые попались ему навстречу.
— Вася, вас надо стричь,—обрывал он себя на полуслове.
Василий молчал. Парикмахер двигал ножницами, и они стрекотали, словно кузнечики. Обычно их звук вызывал у больного улыбку. Но Василий вяло отмахивался и закрывал глаза. Парикмахер огорченно вздыхал и, переставая стрекотать ножницами, отходил к Ивану Мамочкину.
Мамочкин брился с удовольствием.
— Освежить?
— Ага.
Он широко открывал рот и, почувствовав на языке одеколонную пыль, густо хохотал.
— На улице весна,— складывая в чемоданчик инструменты, оповещал старичок.— Сегодня видал вербы. На панелях тает.
После его ухода в палате оставалось ощущение свежести. Больные начинали громче разговаривать, смеяться. И только один Василий был по-прежнему молчалив.
Его узкое лицо с прямым бледным носом, обросшее редким волосом на скулах, ничего не выражало, кроме безразличия. Это безразличие ко всему окружающему и к самому себе и в самом деле вредило Нежину. Рана опять начала гноиться. Профессор Смагин хмурился все чаще.

2

Уже не на десять минут, а на несколько часов открывали в палате окна. Широким потоком вливался свежий воздух. По утрам там, где была узенькая полоска неба, появлялось солнце, и тогда в палате светлело и на полу начинали возиться желтые зайчики.
Исмаил уже ходил на костылях.
— Пасматри, — говорил он Нежину и, придерживая на весу больную ногу, быстро пересекал комнату от койки до дверей.
То, что Исмаил начал ходить, взволновало Василия. В первые часы он с тревожным любопытством наблюдал за ним. А что, если и он когда-нибудь так пойдет? Но надежда быстро погасла. Не верилось Нежину в выздоровление.
Исмаил, словно угадывая мысли товарища, садился к Василию на кровать и, утирая рукавом халата вспотевший лоб, говорил:
— Ничего… И ты будешь ходить. Только надо немножко терпеть, — он вставлял костыли под мышки, говорил: — Пасматри!— и уходил к окну. У окна он простаивал подолгу, напевая свои песни, а может, только одну, потому что пел он всегда одинаково — тягуче и невесело.
Однажды он исчез и не был в палате больше часа. Его привели под конвоем. Справа шла Алевтина Валериановна, слева — тетя Поля. Алевтина ругала его и грозила отнять костыли. Исмаил виновато молчал. Когда она ушла, он прокостылял к Василию, распахнул халат и вынул пучок молодых веток тополя.
— Понюхай…
Василий потрогал пальцами клейкие, лоснящиеся, словно покрытые эмалью, еще не расправившиеся листики и неожиданно заплакал.
— Не нада. Зачем? — встревожился Исмаил. —- Все хорошо будет, Вася.
Пришли санитары и, открыв на балкон дверь, вынесли на кроватях Мамочкина и Василия Нежина на воздух.
Высоко в небе, затихая, гудел самолет. Солнце стояло над городом.
— Хорошо, — жмурясь, произнес Мамочкин и положил поверх одеяла белые руки. — Сейчас, поди-ка, у нас в колхозе сеют. Братеник писал, много больше прошлого года они думают поднять нынче земли. И поднимут… Им что? Спина не болит. Да.
Василий смотрел поверх витых железных перил. Улицы он не видал, слышал только звонки трамваев, гудки автомобилей. Но зато ему было видно другое: слепой дом покрывался тонкими лесами. По деревянным мосткам торопливо ходили в синих комбинезонах люди. Их голоса в шуме улицы были неразличимы, но по взмахам рук можно было догадаться, спорят ли они, горячатся или просто беседуют. Вот повстречались два парня, закурили и, облокотись на перила, смотрят вниз. Выше на мостках появилась светловолосая девушка в зеленом платке. Она кричит им — оба смотрят на нее снизу вверх и смеются. Потом все разошлись.
После обеда санитары унесли кровати. Василий рассердился. Ему не хотелось покидать балкон. Жизнь улицы отвлекала его от горького раздумья, а солнце было яркое, теплое.
Ночью он просыпался несколько раз, взглядывал на небо. Но оно было еще совсем серое, однотонное. Потом уснул и проснулся только перед завтраком от громкого голоса Исмаила.
— Почему нет новый рубашка? Нада рубашка, жина пришел! Как пайду в старый рубашка? Халат давай новый!
— Ну, хорошо, хорошо,— успокаивала его сестра-хозяйка.
Исмаил, увидя, что Василий проснулся, закричал:
— Панимаешь, Вася, жива пришел. Ничего не писал, сама пришел.
Исмаил встретил жену в новой рубахе и голубом халате. Увидев ее, он медленно развел руками. Она оказалась очень тонкой, как девочка.
— Исмаил, — тихо сказала она и, протянув руки, прошла к нему на цыпочках и тихо засмеялась. В ее смехе было столько веселой легкости и счастья, что все в палате улыбнулись, а Исмаил, откинув назад горбоносое лицо, неожиданно громко рассмеялся, схватил ее руки, затряс головой.
Никто не понял, о чем они говорили, но все словно прикоснулись к настоящему человеческому счастью.
Василий был взволнован. Увидав, как встретились Исмаил с женой, Василий впервые подумал, как хорошо было бы и ему после долгой разлуки встретиться с любимой девушкой. Он позвал няньку и велел вынести себя на балкон.
— Конечно, если жена как жена, так это приятно,— появляясь со своей кроватью на балконе, сказал Иван Мамочкин.— На такой женщине и я бы женился. А вот если вертушка попадет, тогда как?— Мамочкин подождал ответа и не дождался.
Василий не спускал глаз с дома напротив. Там двигался по стене подъемник и светловолосая девушка в зеленом платке бегала с ведром. Леса уже подходили к самой крыше, и Василию не надо было приподниматься, чтобы смотреть на девушку. «Как она быстро бегает»,— думал он и жалел, что не может получше разглядеть ее лица.
Девушка куда-то исчезла. Ее не было долго, и Василий думал, что она совсем ушла. Но вот она снова появилась, села, свесив ноги, развернула пакет. Василию показалось, что она смотрит на него. И неожиданно для себя он взмахнул рукой. И замер. Девушка ответила ему. Она высоко держала руку, и в воздухе белела ее маленькая ладошка.
Василий засмеялся и поднял обе руки. И девушка подняла руки. «Вот это хорошо, вот это здорово!» — приглаживая волосы, улыбался Василий.
Вдали прогрохотал гром, будто кровельщик обронил большой лист железа. Тяжелые, низкие тучи быстро затянули небо. Прибежали санитары и торопливо втащили койки в палату.
Началась гроза. Тонкой плетью хлестал по окнам ливень, и стекла позванивали. В палате стало сумрачно. Откуда-то вернулся Исмаил, он был мокрый. И опять его ругала Алевтина Валериановна.
— Хорошо. Мы больше не будем так, — прикладывая к груди руки, смущенно говорил Исмаил.
— Последний раз. Иначе костыли отберу.
— Не будем больше.
— Врешь!— отозвался Василий. — Будешь!
— Это что за бунт?— резко повернулась Алевтина Валериановна к Василию.
— А ничего. Полежали бы с наше, не так бы заговорили.
— Разговорчики!—по-военному сказала она и, густо покраснев, вышла.
— Зачем злить Алевтин Валерьян. Мы все равно будем ходить в сад. Только астарожна.
Но Исмаилу не пришлось обманывать сестру. Вечером, во время обхода, профессор Смагин разрешил Исмаилу выходить в сад.
— Не нада, — отказался Исмаил.
— Почему?— удивился профессор.
Исмаил хитро прищурил глаза.
— Совсем интерес не тот.
Дождь шел всю ночь. Больные плохо спали. И только один Исмаил густо храпел, как обычно храпят здоровые. Василий не спал.
Над двустворчатой дверью горела маленькая лампа. Тусклый свет, не достигая середины палаты, терялся в ночном полумраке, и от этого комната казалась большой, неуютной. А когда за окнами вспыхивали голубые молнии и палата озарялась, ночник долго не мог выкарабкаться из черной тьмы, и казалось, что его нет.
— Василий, не спишь?—донесся из угла голос Мамочкина.
Нежин хотел промолчать, но, подумав, что Иван так же одиноко лежит в этой темноте, ответил:
— Нет.
— А я, знаешь, что думаю… Жалко, ох, как жалко, если я не буду ходить,— проговорил Мамочкин жарким шепотом. — Ведь я лучшим пахарем в районе считался.
На выборочной по гектару вспахивал. Очень я люблю, когда весной земля еще не просохшая и к лемеху липнет, а уж от нее такой дух, что пьяней вина становишься. Глотнешь воздух — и кажется, что на целый день его в груди хватит. А тут еще жаворонки… И ведь, скажи на милость, что такое с душой происходит? Ну прямо… и не выскажешь!— с тоской воскликнул Мамочкин.
Василий не ответил. Что он мог сказать?.. Наглухо закрывшись одеялом, он кусал губы.

3

— До свиданья, Вася!
Исмаил стоит в новой зеленой гимнастерке. Два ордена и пять медалей сверкают на его груди.
— Ничего. Все харашо будет. Как паправишься, па-жаласта, ко мне. Такой дружба нельзя забывать.
Жена Исмаила стоит тут же, не сводит с мужа черных глаз. Тугие косы лежат вокруг ее головы, в руках букет белой черемухи. Исмаил что-то говорит ей по-своему, и она протягивает половину букета Василию и бесшумно, как тень, прячется за спину мужа.
— Спасибо, — дрогнувшим голосом благодарит Василий.
Потом Исмаил прощается с Мамочкиным.
Иван вытащил из-под подушки перочинный нож с изогнутым, как серп, лезвием.
— На память. До Праги прошел с ним, — сказал он и сумрачно добавил:— Береги ногу. Не натруждай особо. А ты оберегай его,— обратился он к жене Исмаила.
Исмаил перевел ей слова Мамочкина. Женщина улыбнулась и отдала Ивану цветы.
Исмаил стоял на костылях, прижимая нож к груди.
— Какие люди! Какие друзья! — и неожиданно взъярился:—A-а, проклятый Гитлер,что сделал, а?
— Ладно, — усмехнулся Иван. — С ним покончено, а нам жить. Вот только бы из корыта вылезти, а уж там бы я пошел в жизнь. Я к тебе приеду, на юг-то всегда на поправку ездят. Хорошо там погреться.
Когда Исмаил ушел, в палате наступило долгое молчание.
— А ей-богу, поеду к нему! — засмеялся Мамочкин. — Чего не поехать? Это хорошо. Солнце там. Ишь, и черемуху подарила.
Даже Василий улыбнулся. Почему-то он представил себя загоревшим, в трусах, взбирающимся по крутому склону горы. Громадное солнце печет спину.
— Стой! — закричал Иван. — Мать честная, адрес-то он не оставил. Куда ехать-то?
И действительно, адреса Исмаил не оставил. Почти год прожили вместе, и не нашлось минуты, чтобы спросить адрес.
— А ведь он ждать будет, — сокрушался Иван.—Они народ приветливый.
Стремительно вошел профессор Смагин. Полы его халата развевались, как паруса.
— Скучаете без дружка? — весело спросил он.— Ничего, всех на ноги поставим. Только терпение. Терпения еще месяца три. На три месяца веры, желания, терпения.
Круглый, как шар, бритоголовый, он остановился около Василия.
— Переливание крови сегодня сделаем. Задерживаться нельзя. Жизнь такая кругом! Кипит! Совсем вы тут обленились. Потом будете ругать: вот, мол, приучил лежать, а нам работать надо. Так ведь?
После переливания крови Василия лихорадило. Он весь вечер пролежал, закрывшись одеялом с головой, и только под утро забылся тяжелым сном. Проснулся внезапно. Что-то больно ударило в глаза. Над крышей стояло солнце. Нежин улыбнулся и опять заснул.

4

— Тетя Поля, стащи меня на балкон, на солнышко хочется,— попросил Василий.
Нянька легко выкатила на роликах кровать из палаты.
Казалось, девушка ждала Василия. Как только он появился на балконе, она засмеялась и подняла руки.
— Вот оно что, — протянула нянька, — а я думала, солнышко его манит.
— Солнышко и есть, тетя Поля,— ответил Василий.
В голубом небе медленно плыло одинокое, пронизанное солнечным светом облако. С Невы доносились гудки пароходов, а внизу была уличная сутолока.
Девушка бегала по лесам, словно коза, и Василию было хорошо. Что из того, что он не видит ее лица, не сказал ей еще ни одного слова, даже не знает, как ее зовут! Разве в этом дело? Важно, что она здесь.
В этот день профессор Смагин, осматривая Нежина, остался доволен. Василий был непривычно оживленным. «Какие у нее глаза?» — все думал он и пробовал представить себе светловолосую девушку, но, кроме легких волос, развеваемых ветром, да зеленого платка, беспрестанно мелькавшего среди паутины лесов, в памяти ничего не оставалось.
В воскресенье явился парикмахер.
— С праздничком, — произнес он. И сразу сообщил: — Имел удовольствие ехать в новом троллейбусе. Огромен, как дом! — И протянул Василию маленький букет сирени.
Василий с удовольствием понюхал цветы.
«Вот что значит сирень…» — обрадовался парикмахер и решил всегда дарить цветы хмурым, капризным больным.
В этот день он подстриг Василия «под польку», сделал косые височки, смочил волосы и, расчесав их, туго затянул полотенцем.
— Мы разделяем клиентов на две категории, — весело говорил он. — Бобры и моржи. Бобры — это те, кто принимает все предложения мастера. Моржи обычно бреются без одеколона, стригутся без смачивания волос. Вы, Вася, бобер. — Он его побрил сверху вниз и снизу вверх, два раза накладывал компресс, делал массаж, пудрил и, когда все было готово, жестом фокусника снял с головы Нежина платок и замер.
— Сколько же вам лет, Вася?
— Двадцать четыре.
— Ну, знаете, вам можно дать шестнадцать!
Иван Мамочкин, как всегда, густо хохотал, когда ему попадала в широко раскрытый рот одеколонная пыль. Пожелали постричься и остальные больные — старичок с суворовским хохолком и подросток с расцарапанным лицом. Он лазил на черемуху, свалился и сломал себе ногу.
— Я двояко радуюсь, что Исмаил выздоровел, — сбривая больному старичку хохолок, говорил парикмахер. — Прежде всего, естественная человеческая радость, а второе — сугубо профессиональное: после его волос бритва моя была пригодна резать только масло.
Ночью Василий спал почему-то тревожно, несколько раз просыпался. Утром он старательно умылся, долго причесывался, укладывая волосы то на косой пробор, то зачесывая их со лба на затылок. После завтрака нетерпеливо поглядывал на дверь, дожидаясь санитаров.
— Давай-ка я сама тебя выкачу, чего томиться… — сказала тетя Поля и выкатила кровать на балкон.
Солнце ослепило Василия, и на мгновение все стало радужным. Он прикрыл ладонью глаза. Леса уже дошли до крыши. Там ходили люди, и над их головами носились ласточки, взблескивая белой грудью. Девушки не было видно.
«Где же она?»— подумал Василий и стал упорно смотреть на леса. У него даже заболела шея, но девушки в зеленом платке все не было.
Не было ее и на другой день и на третий. И словно все потускнело для Василия. Когда приходила ночь, он засыпал с надеждой, что увидит девушку утром, потом ждал ее к обеду, к ужину, не дождавшись, надеялся увидать завтра. Не вытерпев, он подозвал тетю Полю и попросил сходить в восстанавливаемый дом, узнать, что случилось с девушкой.
— А как ее зовут-то?— улыбнулась тетя Поля.
— Не знаю. Да там она одна такая в зеленом платке.
— Ну-ну, только не знаю, найду ли. В зеленом платке говоришь?
Вернулась она не скоро.
— Заболела твоя девушка. Простудилась.
Василий встревожился. Перестал разговаривать.
— Опять капризы, — задумчиво улыбнулась Алевтина Валериановна, останавливаясь около его кровати как-то вечером.
Василий хмуро взглянул на нее, и ему показалось, что она что-то знает. «Тетя Поля, наверно, проболталась», — подумал он и отвернулся.
Прошло еще несколько дней, прежде чем он увидал девушку. Совершенно неожиданно она пришла к Василию в палату, в зеленом платке, веселая, с маленькой коробкой конфет и книгой под мышкой. Улыбаясь, пробежала взглядом по лицам больных и остановилась на Василии.
— Здравствуйте, — громко сказала она. — Это вы мне все время с балкона машете?
— Я…— растерянно ответил Василий. Нет, он никогда не думал, что она так красива! Он даже захотел, чтоб она была попроще. Уж слишком хороши были ее веселые глаза, слишком ярок румянец. Она прошла к постели, протянула руку, и он почувствовал сухой жар ее ладони и силу маленьких крепких пальцев. Их глаза встретились немного смущенные.
— Вот вы какой, — произнесла она.
— Какой?— улыбнулся Василий, и тут же спросил:— Что это у вас за книга?
— Стихи. Любите?— и, не дожидаясь ответа, рассмеялась:— А все-таки мы очень забавно познакомились. Меня ребята спрашивают: кому это ты машешь? А я не говорю…— Ее глаза стали узкими, и на носу появились тоненькие морщинки.
— Почему не говорите?
— А зачем? Так лучше… Как вас зовут?
— Василий. А вас?
— Тася.
И вдруг стало не о чем говорить. Выручил больной старичок. Он густо всхрапнул и, словно испугавшись своего храпа, проснулся:
— Я, кажется, кричал?
— Нет, не кричали,— смеясь, ответила Тася и посмотрела на Василия.— Знаете что, давайте есть конфеты. Не думайте, это не витамины, это театральное драже.
Василий взял несколько горошинок и, как семечки, побросал их в рот. Тася, глядя на него, также широко раскрыла рот, но конфеты стукнулись о ее зубы и покатились по полу.
Иван Мамочкин смотрел то на Василия, то на Тасю, но, заметив на себе ее взгляд, нахмурился и с серьезным видом принялся читать толстую книгу «Овощеводство».
Громко стуча каблуками, в палату вошла Алевтина Валериановна, мельком взглянула на девушку и сердито сказала исцарапанному парнишке:
— Если еще раз сойдешь без разрешения с постели, так и знай — привяжу!
Тася рассмеялась и, сделав круглые глаза, шепотом спросила Василия:
— Достается вам от нее?
— Черствая, как солдатский сухарь. Иван Мамочкин говорит — у нее сердца нет.
Тася задумчиво посмотрела на Алевтину Валериановну и сказала:
— А по-моему, она очень хорошая.
Старичок опять густо всхрапнул и сонно спросил:
— Я не кричал?
— Нет, но можете закричать. Меньше спите на затылке,— скороговоркой сказала Алевтина и вышла.
— А вы знаете, нам теперь не придется каждый день видеть друг друга,— сказала Тася.
— Почему?— испугался Василий.
— Я ушла со строительства. А мне очень нравилось, как мы махали друг другу. Но это ничего. Я буду вас навещать.— Тася доверчиво положила свою горячую руку на его пальцы.— А теперь мне пора. До свиданья, Вася.— Она встала.— Вы будете меня ждать?
— Буду,— ответил Василий, в упор глядя в глаза девушке и почему-то не веря, что она придет.
— Поправляйтесь только быстрее. Хорошо?
— Хорошо,— покорно сказал Василий. И ему стало грустно.— Я буду ждать.
Она взмахнула рукой, но не как обычно, вытянув ее и потряхивая пальцами, а только полусогнув. И ушла.
— Хорошая девушка,— произнес Мамочкин, как только ее шаги стихли в коридоре.— Одно нехорошо: больно красивая…

5

Прошло несколько дней. И однажды утром, во время осмотра, профессор Смагин разрешил Василию посидеть.
Василий спустил ноги с кровати, и все поплыло у него перед глазами, на лбу выступил пот. Он опять лег на постель, но через минуту поднялся и, слабо улыбаясь, чувствуя приятное головокружение, посмотрел на Мамочкина. Иван трогательно улыбался.
— Сидит! Мать честная! Я говорил: верь Квадрату. Не обманет…
— Какому квадрату?— спросила Алевтина Валериановна.
— Ну, то есть профессору нашему. Да…
Весь этот день Василий чувствовал себя как бы вновь рожденным. Он глубоко вдыхал воздух, и воздух казался легким, пахнущим весной, дождевой свежестью. Даже надоевшая ему палата показалась иной — она как-то уменьшилась, и он почувствовал, что ему в ней тесно.
— Ну как, хорошо? А?—допытывался Мамочкин.
— Хорошо,— слабым голосом ответил Василий.
— Ну, вот, считай и поправился! Теперь тебе уж недолго. А за тобой и я…
Василий взглянул на Мамочкина и удивился, заметив, как высох и пожелтел Мамочкин.
Было тихо, и только слышалось изредка, как всхрапывает старичок. Неслышно ступая мягкими туфлями, вошла тетя Поля и подала Василию небольшой запечатанный конверт:
— Письмо вам.
Василий жадно схватил конверт. «От Таси»,— подумал он, испытывая тяжелое беспокойство. Но, посмотрев на конверт, сразу понял — письмо от Исмаила.
— Мамочкин! — закричал он.— Исмаил пишет.
Письмо было восторженное.
«Братья!— писал Исмаил.— Я дома! Солнце меня встречало, чинары здоровались со мной, моя старая мать плакала слезами радости на моей груди. Три дня и три ночи приходили ко мне люди, и мы пили вино, кушали барашка. Потом стал работать. Нога совсем хорошая. Прошу, пожалуйста, ко мне приезжать, буду угощать самым хорошим вином, самым сладким виноградом. Передавайте боевой привет профессору Смагину, Алевтине Валериановне, нянюшке. Пишите мне. Мой адрес пишу сам, а все письмо писал по моим словам мой товарищ, учитель Ильяс —сын Юсуфа Хагани».
— Фронтовик, он не забудет друга, да!— кричал Мамочкин.— Ей-богу, к нему поеду. Только бы из корыта вылезти…

6

Время для Василия не тянулось уже так медленно, как прежде, хотя он ждал с нетерпением воскресенья. Несколько дней назад в палате появился новый больной. Это был рыжий, коренастый, удивительно неугомонный человек. На другой же день после водворения в палате он потребовал, чтобы его вынесли на балкон. Профессор разрешил. И тут начались изумительные вещи. Приложив ладони к губам, больной закричал высоким, перекрывающим шум улицы голосом:
— Ого-го!
Василий видел с балкона, как на лесах на мгновение все замерло. Откуда-то выскочил высокий паренек в синем комбинезоне и замахал руками.
— Ка-ак де-ла?— кричал больной, и голос его врывался в палату, в коридор, будоражил больных.
— Хо-ро-шо!— неслось с улицы.
— По-ря-док!—продолжал кричать, напрягаясь изо всех сил, больной, и шея у него так краснела, что сливалась с цветом волос.
Василий смеялся.
На балкон прибежала тетя Поля.
— Чего ты орешь? С ума сошел?
Но больной не обратил никакого внимания на ее слова. Он все смотрел на дом, который постепенно освобождался от лесов. Правое его крыло уже было окрашено в голубой цвет. Белые рамы, белые гирлянды цветов еще больше оттеняли его голубую свежесть.
— Не кричи!— не унималась тетя Поля.— А то недорого возьму и в палату стащу.
— Эх, черт, бинокля нет,— с сожалением воскликнул больной.— Был бы бинокль — совсем другой разговор.
Василий удивился, как это ему не приходила в голову мысль о бинокле, когда Тася бегала по лесам.
Бригадир неожиданно плюнул:
— Ну, и на кой бес в одно окно и кирпич и раствор подавать? Ах, черт!.. Эй!— заорал он.— О-го-го!
— Да ты что это, в самом деле, озорничаешь-то,— вскипятилась тетя Поля,— ну-ка, давай отсюда. Все больные как больные, а этот не поймешь кто…— Она схватилась за кровать и потащила ее с балкона.
— Стоп! Стоп, говорю!— закричал больной.— Не буду, честное слово, не буду. Ведь я же бригадир.
— Ну, смотри, парень,— предупреждающе погрозила пальцем тетя Поля.
— Точка. Не буду больше. Только нельзя им в одно окно подавать и раствор и кирпич. Время гробят. Понимаешь?— И ласково попросил:— А ты дверь закрой… Ну, закрой… Прошу…
Тетя Поля, вздохнув, прикрыла дверь. Бригадир снова во весь голос закричал. И сразу же ведра, испачканные известкой, пошли в одно окно, а кирпич с подъемника — в другое.
— Телефон бы,— сокрушенно произнес бригадир.— Или хоть, на плохой конец, рупор, в какой на стадионе командуют…— Он, по-видимому, успокоился и молча наблюдал за работой.
— Ты, того,— откладывая в сторону новую книгу — «Полеводство», обратился к нему Мамочкин.— Когда надумаешь еще кричать, предупреждай, а то меня с мысли сбиваешь. Да.
— Ладно,— отмахнулся бригадир.— Эх, жалко, Пантелеевой нет. Она бы распорядилась за меня.— И обратился к Василию.— Видали, наверно, в зеленом платке все бегала?
Василий, улыбаясь, кивнул.
— Из моей бригады. Теперь она сама бригадир. На Литейном дом восстанавливает.
Василий долго сидел, облокотись на перила, смотрел на леса, на голубые просветы между ними, на окна, в которых скоро появятся занавески. В этот день у него было такое состояние, словно он впервые увидал широкий, сверкающий мир. Куда-то бесследно исчезли тоска, безразличие, отчаяние. «Что случилось?» — думал он, не узнавая себя. И, вспоминая о Тасе, улыбался, как улыбается человек, который считает себя вправе любить и ждать любви.
В воскресенье до обеда Василий был спокоен. Но когда в коридоре послышались торопливые шаги людей, идущих к больным, он стал волноваться и все нетерпеливее поглядывал на дверь. Проходило время, а Таси все не было. Он прочитал стихи, какие были в книге, оставленной ему Тасей, и уже отчаялся, думая, что она не придет.
Но она пришла, запыхавшаяся от быстрого бега по лестнице.
— Здравствуйте, Вася,— одним духом сказала она.— Не сердитесь, что опоздала.
Конечно, он не мог сердиться. Он только молча смотрел, не отрываясь, в ее большие и глубокие глаза.
— А вы уже сидите?—удивилась она, и у нее на носу появились тоненькие морщинки.
— Четыре дня,— улыбнулся Василий и тихо произнес:— А здесь ваш бригадир лежит.
— Какой бригадир?— пробегая взглядом по больным, спросила Тася.
Василий кивнул на рыжего парня. Тася смешалась. А бригадир, заметив, что на него смотрят, отвернулся.
В палату торопливо вошла Алевтина Валериановна. Еще никогда не видали ее такой встревоженной Иван Мамочкин посмотрел на больных: не сбежал ли кто? Алевтина круто повернулась к Тасе:
— Девушка, вам пора уходить.
— Да вы что!— воскликнул Василий, неприязненно смотря на Алевтину, но в эту минуту в дверь стремительно вошла загорелая девушка. На ее голове был зеленый платок. Бригадир в замешательстве чуть не вскочил с постели.
— Зинка!—крикнул он.— Пантелеева, родная!
Девушка засмеялась и побежала к нему.
— Мне пора,— густо краснея, сказала Тася. Ее дергала за рукав Алевтина.
— Да подождите вы!— крикнул Василий на Алевтину. Он ничего не понимал и удивленно смотрел то на Тасю, то на Зину.— Кто же вы такая?— наконец спросил он смеясь.
Тася поднялась со стула и тихо ответила:
— Сестра Алевтины.
— Алевтины?
Василий растерянно взглянул на старшую медицинскую сестру, и ему стало ясно, что так встревожило эту на вид всегда суровую женщину.

 

Из книги: Воронин С.А. “Родительский дом”. Повести и рассказы. М., “Современник”, 1974 г.

Сергей Воронин
(Visited 3 times, 1 visits today)

Прочитайте ещё...

  • Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.) Прощание на вокзале рассказ Варвару Николаевну провожали родственники— сестры, их дети и зять-художник, муж одной из сестер. Это с одной стороны, с другой — товарищи по работе, по […]
  • Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.)Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.) Наш дом рассказ — До свидания,— сказала Анна Николаевна, и на глазах у нее блеснули недоплаканные, еще не последние слезы. — Счастливого пути,— живо ответил ей новый хозяин ее […]
  • Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.)Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.) Гантиади рассказ Так вот оно какое, Черное море! Громадное, с зеленой водой, с белыми вспышками солнца на волнах, с горячим галечным берегом, с дельфинами — они эластично врезались в […]
  • Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.)Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.) Встреча на Унге рассказ Вот уже пять дней они живут в болоте. Без костра. Без палаток. Они уже не разговаривают друг с другом, и не потому, что перессорились, как это случается, когда […]
  • Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.)Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.) В ее городе рассказ Это у него уже вошло в привычку: по утрам, после зарядки, принимать холодный душ, докрасна растирать махровым полотенцем располневшее тело и, полулежа в удобном […]
  • Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.)Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.) Наедине рассказ — Не ездил бы... Будет гроза.— В ее голосе звучала тревога. Весь день стояла томящая жара. Было душно. Было душно даже и теперь, в этот вечерний час. — Да нет, не будет […]
  • Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.)Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.) Серебряное пятно рассказ Чаек не видно, и ничего не видно: ни берегов, ни маяков, одна вода, беспредельная, во все стороны. Не надо большого воображения, чтобы представить себе море, […]
  • Сергей Воронин “В островах” (1974 г.)Сергей Воронин “В островах” (1974 г.) В островах рассказ Острова видны с берега только в ясную погоду. Тогда они кажутся ставшими на якорь военными судами — узкие лолоски с неровными очертаниями поверху. Вблизи неровные […]
  • Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.)Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.) Новый егерь рассказ На станции их встретил егерь, рослый мужик с бородой и без усов. Он помог погрузить вещи на телегу, усадил Клавдию Алексеевну и легонько тронул вожжами лошадь. […]
  • Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.)Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.) Чудной рассказ На деревне шло гулянье: праздновали осеннего спаса. Пели, плясали, пировали. В доме Ивана Кочурина было тихо, жена еще с вечера ушла в соседнее село, к своим, и он остался […]
  • Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.) Прощание с лесом рассказ Анатолию Ивасенко Весь август и сентябрь в лесу не умолкали голоса. Грибники целыми корзинами таскали белые и подосиновики. И никто уже не считал на штуки — […]
  • Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.)Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.) За второй скобкой рассказ Мне бы с самого начала отказаться: нет, нет, мол, я один езжу, не люблю, когда мне мешают,— и все было бы как надо. Так нет, обязательно нужно быть добреньким. […]
  • Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.)Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.) Времена жизни рассказ Каждое утро, когда я просыпаюсь и подымаю сделанную из деревянных полосок желтую штору, всякий раз вижу ее. Высокая, стройная, она всегда перед моим окном. В […]
  • Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.)Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.) Будьте счастливы! рассказ В этом большом городе, где было громадное количество тяжелых многоэтажных домов, где в величественном спокойствии давным-давно замерли великолепные соборы, где […]
  • Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.)Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.) Что с вами? рассказ У меня дом уже был построен, когда появился этот человек. Лет пятидесяти семи. Был он не толст, но вял. И лицо у него было вялое. Обычно люди с такими лицами не […]