Сергей Воронин “Дороги” (1974 г.)

Дороги

рассказ

Я люблю ходить по дорогам. Они всегда разные и всегда одинаковые, не имеющие ни конца, ни начала. Тянутся по бескрайним степям, огибают глубокие овраги, теряются в тенистых лесах, то мощенные камнем, то плотно утрамбованные колесами машин и подковами лошадей, то в выбоинах с водой и грязью. Сливаются одна с другой, расходятся во все стороны, чтобы снова сойтись, и всегда, неизменно выводят к людям, к их домам, к их жизни.
Однажды мне довелось добираться осенней дорогой в колхоз «Красный берег». Дорога лежала среди пустых полей, стояла та тишина, какая бывает только в октябре. Помню, кропил дождь. На дороге темнели большие лужи. День клонился к вечеру. Когда я дошел до деревни, уже было темно и в избах мерцал неяркий, красноватый свет керосиновых ламп.
После недолгих поисков я нашел дом Наташи Маловой. Дверь открыла девушка лет двадцати и, выслушав, кто мне нужен, ответила, что это она и есть.
Дом был стар, из двух половин, — кухня с громадной печью и просторная горница. Вещи в ней были характерны для тех мест, где недавно прошла война, где люди еще мало думали об уюте и больше заботились о еде. Все в доме было случайное, бог весть как попавшее: и стол, обычный канцелярский стол, измазанный чернилами, и односпальная железная кровать, и старинная горка без стекол, занятая вместо посуды книгами с обтрепанными переплетами, и покосившийся комод, на котором лежал осколок зеркала. Но было и новое, что заставило меня приехать. Это — Почетная грамота. Она висела в простенке между окнами. Вокруг нее виднелось несколько фотографий — друзья и подруги Наташи, с которыми она, наверное, вместе работала на полях.
Наш брат журналист скоро осваивается с незнакомыми людьми. Но в этот раз как-то особенно быстро наладилось знакомство. С чего тогда начался разговор, право, трудно вспомнить, но что осталось в памяти, так это необычный, какой-то очень доверчивый смех девушки. Я хотел слышать его еще и еще и поэтому старался шутить.
— Вот никогда не думала, что в газетах такой веселый народ, — грудным, чуть глуховатым голосом сказала Наташа и улыбнулась, влажно блеснув белыми крупными зубами со щелочкой посредине. — Мне они почему-то всегда казались вроде учителей. Всегда серьезные.—Она помолчала и в раздумье произнесла: — Вот другой раз читаю про плохого человека в газете и думаю: неужели у него нет хорошего?
Я ответил, что, вероятно, у него есть и хорошее, но дело не в этом, а в том, чтобы осудить в нем именно плохое.
— Тогда так надо и сказать. Ведь вы же называете имя человека, и все подумают: «Какой он плохой!», станут сторониться, а в нем есть и хорошее, и этого никто знать не будет.
Я посмотрел на часы. Начало девятого, а за окнами уже давно темно. В осеннюю пору в деревне ложатся спать рано…
По роду службы мне приходилось «вставать на постой» где случится. Иногда командированных колхозники принимают поочередно, и тогда хорошо, если попадешь к радушным хозяевам. Бывает и так, что председатель колхоза специально держит в своем доме для областных и районных гостей жесткую, покрытую солдатским одеялом кровать. Редко, но приходится ночевать и в комнате для приезжих. Обычно это холодное помещение, протапливаемое только изредка. Зимой промерзшая постель, в которой долго не можешь согреться, обледенелые окна, чуть оттаявшие от срочно протопленной печки. В такой комнате жизнь кажется грустной, но все же себя чувствуешь свободней: никого не стесняешь, никто не мешает тебе…
— Это ничего, что я с вами спорю? Быть может, неинтересно?
Я ответил, что очень интересно. Тогда она, чуть приподняв широкие брови, сказала:
— Вы замечаете плохое в отдельном человеке, и это вас волнует. Но почему вас не волнует это? Вот смотрите, — она легко прошла к простенку, где висела Почетная грамота с фотографиями, — Васи Смирнова нет. Нет и Кости Краева, и Алеши Владимирова, и Веры Колчиной. Все уехали в город. Бросили колхоз. Ведь это же плохо! Мы говорим о счастье, мечтаем, чтобы оно было повсюду на нашей земле. Но ведь оно само не придет. Его надо делать. А кто же будет делать, если в деревне одни старики останутся? — И в глазах у нее появилась тревога.
Я ответил, что городу тоже нужны кадры.
— Нет, нет,— глубоко вздохнула Наташа, — это было бы правильно в другое время, но не теперь, когда только что по нашим местам прошла война… Знали бы вы, как нам нужны люди… И не потому ушли ребята, что их позвал город. Трудно у нас. Все работаем, работаем, и даже повеселиться негде. Костя Краев на гармошке играл и гармошку увез… Ну и пусть. И без него обошлись. Под балалайку пляшем. Глаша Синельникова научилась. Ох, и способная же она! Вы послушали бы, какие она песни складывает!— И засмеялась, видимо вспомнив что-то веселое. Помолчала и запросто, как говорят близким, предложила:— Поужинаем?— И, посмотрев на ходики, озабоченно сказала: — И где Витька пропадает?
Наташа порезала хлеб, достала из печки сковороду жареной картошки, из подпола — соленые огурцы, и все это без оговорок, что, мол, извините, уж чем богаты, тем и рады, что бог на душу послал. Села напротив меня, и мы начали есть.
Семилинейная лампа скудно освещала наш стол, оставляя в темноте дальние углы. И от этого большая, с низким потолком комната становилась еще больше и неуютней.
Открылась дверь, и в избу вбежал Витька. Сбросив пальтишко и обтерев руки о штаны, мельком взглянул на меня, поздоровался — не то чтобы недружелюбно, а как-то неуважительно — и уселся за стол. Наступила тишина. Но не прошло и минуты, как он посмотрел на меня и, фыркнув, сказал:
— На Павла Степаныча похож.
— Это почему же?— спросил я.
— И ничуть и не похож!— воскликнула Наташа.
— Не похо-ож? А ты посмотри, как он глядит-то, как все равно Павел Степаныч.
Наташа взглянула мне в глаза и весело засмеялась.
— Никогда, Витька, из тебя не выйдет художника. И чего нашел похожего? И совсем-совсем непохоже. — И стала рассказывать про учителя, который недавно при ехал работать в Краснобережную школу.
— Ну вот, видите, — сказал я, — возвращаются же люди в деревню! Вернутся и ваши друзья.
— Приходит один, а уходят десятки… Ну, да что вам говорить. Вы не поймете… Вот пожили бы…
— А что же, и останусь. Тут хорошо у вас. Поля, речка, лес. Ружье куплю. Буду зайцев стрелять. С Виктором на рыбалку ходить. С вами — по ягоды…
Наташа внимательно посмотрела на меня:
— Смеетесь все… — И с таким это было сказано укором, что мне стало стыдно.
— Да нет, просто пошутил.
— Вам легко шутить. А посмотрели бы, как девчата работали. Руки, ноги перетрескались, пока вырастили капусту. И не за грамоту мы старались, а просто хотелось поскорее жизнь наладить. Ну да ладно, что об этом говорить. Спать пора.
Витька молча вылез из-за стола. Я взялся за фуражку.
— Это зачем же?— просто сказала Наташа. — Вы можете и у нас заночевать. Сейчас, поди-ка, уж все легли спать.
Она приготовила мне постель в комнате, постлав все чистое, а сама улеглась с братом на печке.
Всю ночь подвывал ветер. В окна стучался дождь. Но в доме тикали ходики. Было тепло и тихо.
Утром я долго расспрашивал Наташу о ней самой, но она все говорила о своих подругах. Я обещал написать и о подругах, но все равно она о себе не говорила. Потом мы пошли к председателю колхоза. День выдался холодный, ненастный, и, хотя дождь перестал, было сыро и промозгло. Наташа была в легоньком пальто, в суконной шапочке, отороченной мехом. Нос у нее покраснел от холода, и она его прятала в воротник.
У дома председателя мы остановились.
— Если не уедете сегодня, приходите, — сказала Наташа и внимательно посмотрела мне в глаза. — А верно, что-то похожее есть у вас с Павлом Степанычем. — И слабо улыбнулась.
— А это что: хорошо или плохо?
— Откуда я знаю…
Председатель оказался неговорливым человеком, озабоченным своими делами, но все же, когда речь пошла о Наташе, он сказал:
— Эта девица — золото. Таких днем с огнем поискать. Сирота — ни отца, ни матери. В войну погибли. Сильная.
Мне всегда становится немного грустно, когда я расстаюсь с хорошими людьми, которых долго, а может, и никогда больше не увижу. В журналистской работе это профессиональная горечь. Сколько встреч, сколько знакомств, сколько сил вложено, чтобы узнать человека, расположить к себе, чтобы он доверился, и когда узнал его — расстаешься без всяких надежд на будущие встречи. Редко приходится писать об одном и том же человеке дважды. И теперь мне было грустно — грустно от той мысли, что вряд ли доведется повидать ее еще раз.
Статья получилась обычная, деловая и, возможно, поэтому быстро появилась в газете. А мне хотелось написать совсем другое, рассказать так, чтобы всем, как и мне, стало немножко грустно, когда расстаешься с хорошим человеком.
В сутолоке газетной работы память о Наташе стала постепенно слабеть, и лишь изредка какая-нибудь примета — тикающие ходики в тишине, ветер над крышей или дождь, бьющий в окно, — вдруг напоминала о ней.
…Стояла весна, когда мне случилось опять выехать в тот же район. Весело было шагать по дороге, перепрыгивать через бурлящие ручьи, брести в сапогах по сверкающим разводьям талой воды, слушать грачиный гомон, дышать воздухом, в котором перемешались запахи и земли, и снега, и воды, и первых трав, и распускающихся почек. Шел я в другой колхоз, но вдруг подумал: «А почему бы мне не свернуть в «Красный берег»?» И свернул и зашагал по знакомой дороге, но такой новой в этот весенний день.
На дверях ее дома висел замок. С крыши торопливо падали тяжелые капли. Воробьи шумно плескались в лужах, отмывались за зиму. Всюду сверкала вода. Я постоял на крыльце и хотел уже было пройти к соседям, спросить, где она, как из прогона послышался знакомый голос и, окруженная девчатами, на улицу вышла Наташа. Она увидела меня. Удивленно приподняла широкие брови, и, торопливо перейдя дорогу, подошла к крыльцу.
— Вот вы и опять приехали… А у нас уже весна… — сказала она и посмотрела на меня своими ясными, доверчивыми глазами.
— Я потому и приехал, что у вас весна. Больше нигде ведь ее нет.
— Верно?— удивилась Наташа, но тут же поняла, что я шучу, и засмеялась.
Мы вошли в дом. И там было солнце. Оно лежало на полу, на стене. От ведер с водой по потолку ходили светлые радужные волны.
Наташа, как мне показалось, похудела. Я об этом и сказал ей.
— Ну да, чего мне сделается, — ответила она, вспыхнув, и тут же стала рассказывать про какого-то тракториста, который хочет подымать в ее бригаде перелоги, но ему не разрешает председатель, и вот теперь она «борется» с председателем.
— Как он не может понять! Если Вася хочет работать, если эта работа по душе ему, ведь он же сделает гораздо больше, чем в другом месте без желания… Но не будем об этом. Вы надолго?
Когда она узнала, что я нарочно мимоходом завернул к ней, то ее глаза радостно расширились, она чему-то улыбнулась и прошла к комоду. Достала из ящика газету и протянула ее мне. В том, что она хранила мою статью, ничего удивительного не было. Я встретил однажды человека, который написанную про него корреспонденцию вложил в застекленную рамку и вывесил на самое видное место в комнате. Каждому приятно, когда про него пишут. Но тут было не то. Наташа достала еще несколько газет с моими материалами и, смутившись, сказала:
— Раньше не берегла газеты, а теперь вот не могу… Как увижу с вашим именем, так и прячу…
Неожиданно она заторопилась, сказала, что ее ждут, что она вернется скоро. И ушла.
Я остался. Посмотрел ее книги. Они были разные. Во многих томиках белели закладки. Но ни в тексте, ни на полях никаких подчеркиваний не было. И я не мог понять, что же ей там понравилось. Потом глядел в окно. С крыши капель падала реже; приближался вечер. Воздух был прозрачен, и виделось далеко-далеко. Прибежал Витька. Небрежно поздоровался, будто встречал меня каждый день, и стал в комоде перерывать все, отыскивая какую-то снастку с рыболовным крючком. Он злился и не отвечал мне. Наконец крючок нашелся, и Витька убежал.
Пришла Наташа поздно вечером:
— Вы не ели? Ой, какая же я нехорошая! Заморила вас…
В этот вечер Наташа была странно оживлена — много смеялась, говорила о весне, о прочитанных книгах, о председателе, который стал еще более молчалив, потому что прибавилось дела.
— Хотите послушать весну?— неожиданно предложила она. — Идемте. — И, взяв меня за руку, вышла на крыльцо.
Темно-синее небо с крупными, близкими звездами, дыша теплом, раскинулось над землей. Было слышно, как на дороге, в колеях, бегут, будто подскакивая с камушка на камушек, ручьи. А им вразнобой вторят падающие с крыш капли. На реке шуршит лед. И вдруг, чуть ли не над самой головой, радостно-встревоженный крик летящих гусей. Их не видно, но чувствуется, что они здесь, близко, и стоит только пристальней всмотреться, увидишь взмахи сильных крыльев, вытянутые шеи.
Наташа стояла, чуть запрокинув белевшее в сумраке лицо, касаясь щекой крылечного столбика. Говорить ей, видимо, не хотелось, да и я молчал, и мы слушали крик перелетных птиц. А он все нарастал, становился призывней, куда-то звал, и хотелось быть добрым, и почему-то становилось жаль и себя и Наташу, и вместе с тем радостно замирало сердце, — жизнь земли, могучая, нежная, окружала нас.
— Счастье, — негромко сказала Наташа. — Я часто слышу это слово и очень хорошо понимаю его. Счастье — это вера, что все хорошее, все самое лучшее, вот о чем мечтаешь, чего ждешь, непременно сбудется. Счастье — это значит, что тебя никто никогда не обидит. Оно светлое… Про меня говорят, я счастливая — у меня щелочка между зубов…— И хотя было темно, я понял, что Наташа улыбается.
Домой она вернулась молчаливая, задумчивая. Состояние сосредоточенности не покинуло ее и утром, когда я уходил. Она проводила меня за деревню. Подала на прощание небольшую крепкую руку и сказала просто, открыто:
— Приезжайте еще… Ладно?
Я обещал. Дорога в том месте прямая, я несколько раз оборачивался и каждый раз видел Наташу там же, где мы расстались. И каждый раз она подымала руку и махала мне.
И все время, пока я шел до соседнего колхоза, Наташа не выходила у меня из головы. И в поезде думал о ней. Смотрел в окно на оголенные ложбины с темными пластами последнего снега, на талые воды в лугах — и на всем этом видел ее лицо. Ее доверчивые глаза. И почему-то боялся за ее счастье. Уж очень она открытая, бесхитростная…
И опять полетели недели за неделями, месяц за месяцем. Потом меня перевели в другой отдел. Прошел год, другой. Прошло пять лет. И снова дорога привела в те места.
И опять осень, но не та серенькая, голая, когда я шагал первый раз по этой дороге, а пышно расцвеченная золотом, с еще не улетевшими скворцами, с прозрачной синевой неба. И снова тревожно-радостное состояние охватило меня, как это всегда случалось, когда мне предстояло встретиться с хорошим человеком. Я ускорил шаги. Хотелось поскорее повидать Наташу. Как-то она живет?
Осталось немного. Вот и поворот, но деревни не видно. Вдоль дороги тянутся сады. По обеим сторонам от меня яблони. Молодые яблони! На них еще не так много яблок, но все же краснеют, белеют, то золотистые, то зеленые. Сбился я, что ли?
У обочины дороги темнеет шалаш. Возле него на ящике сидит пожилая женщина.
— Тут дорога на «Красный берег»?— спрашиваю я.
— Эва-а, — удивляется сторожиха, — хватился, «Красный-то берег» вот уже три года как переехал в центр «Коммунара».
«Коммунар» — тот самый колхоз, в какой я иду.
— То-то гляжу, будто места знакомые, а все не то. Я тут бывал раньше.
— Эва-а!— опять тянет сторожиха. — Раньше село было, а нынче сад. А тебе кого там?
Я сажусь рядом с ней. Закуриваю.
— Председатель знакомый был да еще кое-кто.
Назвать Наташу я почему-то боюсь.
— Эва-а, председатель-то у нас нонче Комаров, а ежели тебе Калистратова, который тут был, так он теперь на парниках.
— Значит на парниках… Та-ак, — тяну я. — Hy а здоров?
— Чего ему делается? Здоров, коль недосчитались в стаде пяти коров.
— Каких коров?— спрашиваю я, а сам думаю про Наташу.
— А таких… — И начинает рассказывать.
Но я не слушаю. И перебиваю:
— Витька Малов там был. Как он?
— А при чем тут Витька-то? Он непричастный, — отвечает сторожиха. — В техникуме сейчас учится, на рисовальщика. А Наташа, сестра его, замужем живет.
— Замужем?— спрашиваю я, оживляясь при ее имени.
— Да уж думали, и не выйдет. Все в девках отсиживалась. Все кого-то ждала… Сколько ей наш учитель Павел Степаныч предложеньев делал! Уперлась, ровно кол в ограду. Нет да и нет… Нонешним летом вышла. Да и то не за него, а за ветеринара. Да за вдового, с двумя ребятами. Такая-то девка! А ты откуда наших знаешь? Ровно я тебя у нас и не примечала.
— По делам бывал,— отвечаю я, а сам думаю, как же это все так получилось с Наташей. И встаю.
— Ha-ко на дорожку, да только никому не сказывай,— слышу я голос сторожихи. Она протягивает мне два яблока.— А в «Коммунар» иди вон по той дороге, ближе.
И я иду. Но не по той дороге, по которой ближе. Иду обратно в райцентр. В конце концов может кто-нибудь и другой написать очерк о ветеринаре. Зачем мне теперь входить в ее дом?
На солнце наплывает туча. Она сизая, холодная. Наверно, будет дождь. Вот уже тянет сквозной, неприютный ветер. Но я на все это как-то мало обращаю внимания, потому что все время думаю, у меня не выходят слова сторожихи: «Все ждала кого-то…» Неужели меня? Но почему? Ведь я же ничего ей не обещал. Как же такое могло случиться? Почему она простые слова привета приняла за любовь? И тут мне приходит в голову мысль, что мы, занятые трудной, большой нашей жизнью, постоянно озабоченные делами и думами о будущем, как-то незаметно очерствели, стали скупы на участие, и вот Наташа, не видавшая никогда ласки, сирота, приняла обыкновенные добрые слова за признание в любви. И ждала, все эти годы ждала…
Ах, Наташа, Наташа… Я вижу ее с чуть запрокинутым, белевшим в сумраке весеннего вечера лицом, слышу ее голос: «Счастье — это вера, что все хорошее непременно сбудется. Это значит, что тебя никто не обидит…» По обеим сторонам от меня яблони. Они шумят на осеннем ветру пожелтевшей листвой. Все сильнее сквозняк с полей. Солнца уже не видно. Оно закрыто толстой, тяжелой тучей. Сыплет мелкий, колючий дождь. А мне видится, как бежит, подскакивая в веселых ручьях, озорная вода, как могуче, призывно и радостно кричат перелетные птицы. Их не видно, но только стоит пристальней всмотреться — и увидишь взмахи сильных крыльев… Счастье — оно светлое…

Из книги: Воронин С.А. “Родительский дом”. Повести и рассказы. М., “Современник”, 1974 г.

Сергей Воронин
(Visited 7 times, 1 visits today)

Прочитайте ещё...

  • Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.) Прощание на вокзале рассказ Варвару Николаевну провожали родственники— сестры, их дети и зять-художник, муж одной из сестер. Это с одной стороны, с другой — товарищи по работе, по […]
  • Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.)Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.) Наш дом рассказ — До свидания,— сказала Анна Николаевна, и на глазах у нее блеснули недоплаканные, еще не последние слезы. — Счастливого пути,— живо ответил ей новый хозяин ее […]
  • Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.)Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.) Гантиади рассказ Так вот оно какое, Черное море! Громадное, с зеленой водой, с белыми вспышками солнца на волнах, с горячим галечным берегом, с дельфинами — они эластично врезались в […]
  • Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.)Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.) Встреча на Унге рассказ Вот уже пять дней они живут в болоте. Без костра. Без палаток. Они уже не разговаривают друг с другом, и не потому, что перессорились, как это случается, когда […]
  • Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.)Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.) В ее городе рассказ Это у него уже вошло в привычку: по утрам, после зарядки, принимать холодный душ, докрасна растирать махровым полотенцем располневшее тело и, полулежа в удобном […]
  • Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.)Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.) Наедине рассказ — Не ездил бы... Будет гроза.— В ее голосе звучала тревога. Весь день стояла томящая жара. Было душно. Было душно даже и теперь, в этот вечерний час. — Да нет, не будет […]
  • Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.)Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.) Серебряное пятно рассказ Чаек не видно, и ничего не видно: ни берегов, ни маяков, одна вода, беспредельная, во все стороны. Не надо большого воображения, чтобы представить себе море, […]
  • Сергей Воронин “В островах” (1974 г.)Сергей Воронин “В островах” (1974 г.) В островах рассказ Острова видны с берега только в ясную погоду. Тогда они кажутся ставшими на якорь военными судами — узкие лолоски с неровными очертаниями поверху. Вблизи неровные […]
  • Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.)Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.) Новый егерь рассказ На станции их встретил егерь, рослый мужик с бородой и без усов. Он помог погрузить вещи на телегу, усадил Клавдию Алексеевну и легонько тронул вожжами лошадь. […]
  • Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.)Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.) Чудной рассказ На деревне шло гулянье: праздновали осеннего спаса. Пели, плясали, пировали. В доме Ивана Кочурина было тихо, жена еще с вечера ушла в соседнее село, к своим, и он остался […]
  • Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.) Прощание с лесом рассказ Анатолию Ивасенко Весь август и сентябрь в лесу не умолкали голоса. Грибники целыми корзинами таскали белые и подосиновики. И никто уже не считал на штуки — […]
  • Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.)Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.) За второй скобкой рассказ Мне бы с самого начала отказаться: нет, нет, мол, я один езжу, не люблю, когда мне мешают,— и все было бы как надо. Так нет, обязательно нужно быть добреньким. […]
  • Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.)Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.) Времена жизни рассказ Каждое утро, когда я просыпаюсь и подымаю сделанную из деревянных полосок желтую штору, всякий раз вижу ее. Высокая, стройная, она всегда перед моим окном. В […]
  • Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.)Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.) Будьте счастливы! рассказ В этом большом городе, где было громадное количество тяжелых многоэтажных домов, где в величественном спокойствии давным-давно замерли великолепные соборы, где […]
  • Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.)Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.) Что с вами? рассказ У меня дом уже был построен, когда появился этот человек. Лет пятидесяти семи. Был он не толст, но вял. И лицо у него было вялое. Обычно люди с такими лицами не […]