Сергей Воронин “Без земли” (1974 г.)

Без земли

рассказ

Семен Чикмарев выскочил из клуба оглушенный и растерянный. Все, что казалось еще до этой минуты невозможным, свершилось. Его соседи, однодеревенцы, которых он знал сызмальства, отняли у него землю. Отняли то, что кормило его семью, помогало подымать ребят, что придавало уверенность в жизни.
По дороге влажной волной перекатывался теплый весенний ветер. Звезды, словно озябшие в бездонной синеве, придвинулись к полям. Звенели, переливались ручьи. В другое бы время все это радовало, но теперь зачем оно? Не нужна весна, коли нет надежд.
«А-а!» — глухо застонал Чикмарев, идя, словно пьяный, по лужам, по грязи.
В этом стоне было и отчаяние, и обида, и злость, и тоска.
Земля! Самое дорогое, то, что держит, не отпускает в другие края. Свой кусок. Маленький, но свой, на котором только он хозяин, и никто больше. Земля, единственная земля, его собственная, на приусадебном участке. Он любил ее, любил, как живую. Ухаживал, как за девкой. Ночами другой раз не спал, ворочался, все думал о ней….
«А колхозную забыл!» — это крикнул на собрании Силантьев.
Всю жизнь этот «агитатор» стоит поперек его пути.
Забыл колхозную землю… А чего ее помнить, если она его не кормила? Трудов-то немало и он положил на нее, а что проку? Полтину деньгами да триста граммов хлеба — вот и весь трудодень. Проживи-ка с тремя ребятами. А жить надо.
«Общественная земля и есть общественная. Она для общества, а не для себя» — так хотел ответить Чикма-рев Силантьеву, да не сказал. Что попусту говорить человеку, который завидует. А Силантьев завидовал всегда. Даже тому, что он, Чикмарев, вернулся с войны невредимый, будто виноват, что Степка Силантьев пришел контуженный, трясся.
— Ты, Семен, здоровый, ты должен теперь вовсю работать! — говорил с придыхом Силантьев.— Мне бы твою силу, ночи б не спал, работал…
— Что ж, я работаю…— И верно, работал. Никто не скажет, что Семен Чикмарев сидел сложа руки. У него и у самого тогда горела душа. Еще бы! Разве не соскучился он по дому, по земле за четыре долгих фронтовых года? Еще как! Заплакал, когда увидал родную деревню, и только, пожалуй, в ту минуту и понял, что жив остался. Бригадиром поставили. Работал. Хвалили. А ему и похвал тогда не надо было. Сердце стосковалось по работе. Мечталось в те дни: «Подымем колхоз. Заживем». И верно, вначале налаживаться стала жизнь. Но вскорости и под обрыв пошла. То за слабые соседние колхозы рассчитывайся с государством, то перевыполняй план по сдаче, то семенами помоги. А из каких доходов? Все за счет трудодня. С весны обещали килограмм зерном, а подошла пора рассчитываться — в закромах-то и пусто. Так и притушилось желание хорошо на колхоз трудиться. И чем тяжелее было колхозу, тем больше надежд на свою землю.
«Хитрить стал!» — Это Макушина Елизавета сказала.
Не хитрость это, а нужда. Чтобы не приставали, отрабатывал положенное время в колхозе, а все остальное на огороде да на базаре. Тоже нелегкое дело тысячу кочнов вырастить да сохранить их к зиме. Капустником прозвали. И опять же от зависти. Ни у кого не было такой капусты, как у него. Каждый кочешок словно сбитый.
— Ты погляди, какая капустка-то! — восхищенно говорил Семен на рынке.— На руку возьми!
— Да уж больно дорога.
— Не бойся, капиталистом не стану!
А в душе радовался. Перемножал кочны на килограммы. Килограммы на рубли. Выходили тысячи. Много? А обувать, одевать ребят надо? А чтоб были сыты, тоже надо? Да и самому с бабой не ходить оборванному. Какая же это хитрость? Нужда…
Чикмарев остановился возле своего дома. Там, за двором, лежит его земля. Теперь уже не его. Другие руки будут обхаживать ее. Другой глаз будет радоваться. И все это на виду… На крыльцо ли вышел, в окно ли глянул — чужой человек на его земле.
«Что же вы делаете? — Это он, Семен Чикмарев, в отчаянии крикнул, когда люди подымали руки, чтоб отрезать у него землю.— Жить-то как?» Он смотрел на эти поднятые руки с неразгибающимися пальцами, привыкшими держать лопату, топор, вилы.
«Где ж это видано, чтоб последнюю землю отымали у крестьянина?»
«Колхозной много!» — Это крикнул Николай Грачев, широкогрудый кузнец, бабья погибель.
И все засмеялись.
«Колхозную б и отрезали. Не вздохнул бы. А тут своя, последняя!» Да разве скажешь? В душе-то, поди-ка, не один он так думает, а скажи, как сразу оговорят.
Чикмарев прошел через двор. Навалился грудью на плетень. Перед ним, скупо освещенная луной, лежала земля. Еще местами на ней белел снег. Но пройдет день-два, и все стает Земля начнет млеть под теплым солнцем. Задымится. Потом ей гребешки обвеет ветер. И лопата сама пойдет «на штык» в ее глубь. Ах, боже ж мой, какая беда пришла!..
«Вот через таких-то и колхоз рушится!» — Это крикнула вдова солдатская Зюкова.
«Врешь! — Это крикнул он, Чикмарев.— Рушится через тех, кто колхоз до нищеты довел!»
«А ты и рад. Словно крот, в свою землю зарылся!» — еще злее крикнула она.
Ее злость понятна. Теперь ребята подросли, а то были мал мала меньше. Колхоз помогал, а не то бы пошла по миру с ними. А Чикмарев сам свою жизнь ковал.
Было тихо. Хрустнув, осел снег у плетня. В этом месте когда-то росла яблоня. Он срубил ее. Жалко было, а сру-бил. И ребят оставил без яблочка. И не потому, что хитрый, а нужда одолела. Яблонька-то не каждый год дарила антоновку, а налог-то ежегодно подавай. Вот и срубил. И вишню под корень… И ведь скажи на милость, пока шумели листвой деревья, цвели, многим до них было дело, а как срубил, так и успокоились. Будто того и ждали.
Так чего ж теперь-то осуждать его? Жил как мог. Не враг… А разделались, как с чужаком.
«Для колхозного — лодырь, для своего — старатель!» — Это, помнится, крикнул Михаил Степанов.
А ведь тоже срубил яблони…
Чикмарев открыл калитку. Мягкая огородная земля податливо уминалась под его ногами. Теперь уже не его земля!.. С поля навевал теплый ветер. Пожалуй, он за ночь до конца сгонит снег. Хороша была зима. Снежная… И весна не затянулась. Вся вешняя вода пошла в землю. Чикмарев горько усмехнулся. «А мне-то какая корысть от этого? Не моя земля. Ах ты, боже мой! Дожить до такого…»
Он наглухо прижал калитку. Перекрыл ее колом. Чего-чего, а уж через его калитку нет хода землемеру. Пусть ломает забор или лезет поверх.
Дома его ждали. Чикмарев медленно разделся. Повесил у входа сшитую из шинели тужурку.
— Отняли? — тихо спросила жена.
Семен не ответил, и она поняла, что отняли.
— Никто и не вступился?
«— А кому ж это нужно, вступаться-то? Радешеньки, что богатый кусок урвали. Его три года не унаваживай — родить будет.
— Как же теперь жить-то? — всхлипнула Степанида.
Васятка, младший сынишка, хотел что-то сказать, но только часто-часто заморгал.
— А как хочешь, так и живи,—устало сказал Чикмарев и отодвинул от себя тарелку.— Была у Никиты ракита. Срубили ракиту, убили Никиту.
Степанида заплакала громче. Семен ей не мешал. Если б мог, сам заревел.
— Будем как следует работать в колхозе — вернут огород,— сказал Васятка и на всякий случай отодвинулся от отца.
— Отруби собаке хвост — куцая будет. Теперь и мы куцые,— мрачно усмехнулся Чикмарев и потер жесткий, щетинистый подбородок. Помолчал и усмехнулся еще мрачнее, вспомнив, как однажды на фронте потерял солдат пилотку, и хоть был в шинели, а все же показался тогда Чикмареву он смешным, вроде как бы и не солдатом. «Так и я… Какой уж землероб без земли…» — подумал Семен.
— И Силантьев говорил? — спросила Степанида.
— Все говорили… Доброго слова ни от кого не ждал. Пошел я, хоть бы кто окликнул,— сказал и почувствовал, что вот именно это, пожалуй, всего больнее и ударило его. Вроде никому и не нужный.
— Андрюше письмецо бы написать. Давно уж не слали,— как всегда без связи, сказала Степанида и вытерла углы рта передником.
— Он ни к чему. До начальника еще далеко — студент…— по-своему понял Семен.
— И от Анюты писем нет…
Анюта — отрезанный ломоть. Послал в город учиться, а она замуж вышла за слесаря. Своей семьей живет…
«Детей разогнал!» — Это опять крикнул Силантьев.
«Не прозябать же им в колхозе!» — ответил ему Чикмарев.
Лучше б и не говорить таких слов….
«Вот оно, отношение-то к колхозному делу! — тыча пальцем в Чикмарева, громко сказал председатель.— Все совершенно ясно и не требует никаких доказательств!»
«Что ж, не имею права детей выучить? — глуша шум, крикнул Чикмарев.— Сам не обучен, так пусть дети ученые будут. На то и Советская власть!»
Притихли; и верно ведь, кто не мечтал своих детей выучить на докторов, инженеров. Всякому лёстно. Но тут опять закричала Зюкова. И в чем только душа у ней держится: кожа и кости. Ощерилась…
«Так и послал бы одного, а ты уже третьего нацеливаешь. Да не в дом, а все из дому. Нет, чтобы на агронома выучить… Жрать-то больно горазды колхозный хлеб, а работать зазорно. Я небось никого не пустила. Мои-то вон все в колхозе работают…»
— Ужинать-то будешь? — напомнила Степанида.
Семен не ответил.
— Нет, ты вот скажи, сколько злости на меня…— в раздумье произнес он.
— Все от зависти,— сказала Степанида и вздохнула.
— И не от зависти вовсе,— сказал Васятка и часточасто заморгал глазами, взглянув на отца.
— Ну? — повернулся к нему Семен.
Васятка отодвинулся и промолчал. Потом вскочил и, отойдя к дверям, сказал:
— А мне стыдно. Вот что!
— Небось жрать, так не стыдно! — мрачно сверкнул глазами Семен.— Седьмой класс кончаешь, а еще палец о палец не ударил. Дурак!
— А я в колхозе буду работать. На тракториста выучусь.
— Попробуй только… Забыл, видно, как я тебя за двойку ремнем охаживал,— сказал Семен и ушел в горницу.
Из кухни донесся шепот. Степанида что-то выговаривала Васятке.
— А ну, спать! Хватит вам там! — крикнул Семен.
И все стихло.
За окном светила луна. Ее синий свет сгущал ночную тишину. Словно просмоленные, лежали от сарая и плетня черные тени. Снега на огороде оставалось все меньше.
«Откуда ж у них злость на меня?» — с горечью подумал Семен. Ему вспомнилось, как его приветливо встретили, когда он вернулся с фронта. Та же Зюкова больше всех старалась, чтоб его поставили бригадиром. Значит, злость явилась позднее. Это уж когда он отстранился от колхоза и жил с огорода…
Пришла Степанида. Стала разбирать постель.
— Что свет-то не зажжешь? — сказала она.
Семен не ответил. Его захватила одна мысль и, словно всполох, вдруг осветила многое из жизни колхоза.
Вспомнились неурожайные годы, бескормица, незадачливые председатели, частые наезды уполномоченных, тяжелое житье однодеревенцев. Но все это тогда Семена мало тревожило. Он жил с огорода. И частенько посмеивался и над «агитатором» и над Зюковой, видя, как они бьются на колхозной работе. Помнится, он даже дурнем как-то обозвал Силантьева.
«Да ведь если б дружно, сообща, — с тоской в голосе кричал Силантьев, — разве б не навели порядок?».
«Ну-ну, наводи,— ответил ему Семен.— Ты сделаешь, я помогу, а прок-то один. Придет зима — кусать будет нечего».
«Значит, погибай колхоз!» — закричал Силантьев.
«Не к тому… Начальства много, а порядка нет», — ответил Семен.
«От нас все зависит!»
«Если б от нас… Дурень ты!» — И ушел, в душе посмеиваясь над ним.
…И еще припомнилось. Как-то зимой, возвращаясь под вечер с базара, он повстречал Силантьева. Машина шла серединой дороги, и «агитатору» пришлось потесниться, сдвинув сани на обочину. А они были груженные навозом. Дул ветер. Морозило. Силантьев терпеливо пережидал, пока, переваливаясь, как утица, прошла машина. Он стоял по колено в снегу, в стареньком полушубке, перехваченном веревкой. И видно было, что замерз. И еще раз обозвал его про себя дурнем Семен, но в сердце что-то шевельнулось, похожее на вину перед этим человеком… Он долго смотрел с кузова на Силантьева, видел, как тот бился с лошаденкой, вытаскивая сани на дорогу. А над ним было темное морозное небо с багровой луной.
— Ложись, батька,— сказала Степанида и, как всегда, без связи добавила: — Когда еще корова растелится…
Семен сдвинул брови и промолчал.
Степанида вздохнула и затихла.
«К чему это я припомнил? — нащупывая потерянную мысль, подумал Семен.— А! К тому, что Силантьев всегда работал. Как бы ни было плохо В колхозе, всегда старался. За это я и прозвал его агитатором».
Думая о Силантьеве, он припомнил и еще один день, как однажды прибежал к нему Степан с газетой и, захлебываясь от радости, стал читать о том, что правительство вскрыло большие недостатки в колхозах и теперь принимает меры, чтоб не было этих недостатков. Но Чикмарев не разделял его восторга.
«Мало ли было постановлений,— сказал он.— А вот что налог на личное хозяйство сбросили — это хорошо. За это спасибо. А то ведь и в самом деле невмоготу Стало. Яблоню срубил. Куда это годится?»
«Теперь все наладится. Специалистов, слышь, пришлют»,— радовался Силантьев, и его выдубленное ветрами и солнцем исхудалое лицо светилось.
«Что ж, посмотрим»,— сказал Семен.
«Да не смотреть, а работать надо. Вовсю! Взял бы ты опять бригаду, а? Тебе ли конюхом, с твоей-то силой и здоровьем?»
«Чудак ты, право, Степан,— улыбнулся тогда Семен,— ровно как девка на выданье. Все-то ей рисуется в розовом, а как выйдет замуж, всякого натерпится, и наплачется и наскачется».
«Нет, тебя, видно, ничем не прошибешь! — внезапно вскипятился Силантьев.— Чикмарь и есть чикмарь! Как же ты можешь жить, если не веришь в постановление? Для чего ж оно пущено?»
«Первое, что ли?» — усмехнулся Семен.
«Такое? Первое! И выходит, дурень-то не я, а ты!» «Рассказывай мне,— усмехнулся после его ухода Семен,— теперь-то меня не укулупнешь, если само правительство дало мне облегчение в личном хозяйстве. Те-перь-то я уж верняком две тысячи кочнов выращу».
И вырастил. И продал зимой, выручив добрую деньгу. А Силантьев еле-еле зиму протянул.
«Вот и выходит, ты дурень-то, а не я»,— хотел было сказать ему Семен как-то при случае. Но не сказал. Чего гусей дразнить? И совсем ни к чему ему было в то время, что с колхозом уже начало иное твориться. Колхоз как бы задержался на одном месте, а потом стал и приподниматься. Но Семен и тогда не верил. По-прежнему все надежды клал на свой огород. Этим, пожалуй, и допек тех, кто все силы свои отдавал колхозу.
«В войну таких, как ты, Семен, называли дезертирами,— как-то в запале сказал Силантьев.— Колхоз-то, гляди, подымается. Подымается, неладно тебе будет!»
«А ты не грозись. Грозился воробей орла испугать, да сам со страху помер…» — Так он тогда ответил «агитатору».
И еще год прошел. И как-то разом скакнул колхоз. То ли потому, что за дело взялся новый председатель, присланный из города, то ли МТС стала лучше работать, но так или иначе, а дело сдвинулось. Но он, Чикмарев, и тогда не верил. И раньше бывало так-то: подымался колхоз, а потом не то что скотину, а и людей-то кормить было нечем. И еще больше клал сил в огород. Но его все чаще стали донимать. С конюхов перевели в бригаду. И там, на полях, сев и у себя сев. Хоть разорвись. Одной рассады для огорода надо вырастить несколько тысяч. А за ней глаз да глаз. Вовремя открой раму, полей. А чуть подул холодный ветер, солнышко ли скрылось,— прикрывай, чтоб не озябла. А потом высаживай в землю. Тут звено целое не управится, а он со Степанидой бьется. Да полить надо. Ведер сто перетаскаешь из колодца. Урывками такую работу не сделаешь. Так и получилось, что в самое горячее время для колхоза стал оставаться дома…
Зато зимой работал на колхоз не разгибая спины. В зимнюю пору отрабатывал «минимум трудодней».
«Я ж и говорю, хитрый стал! — крикнула Елизавета Макушина.— Кого обманывает? Нас!»
Это было последним, что решило участь чикмаревско-го участка.
За окном потемнело. И неожиданно по стеклу с тонким звоном ударила капля. Пошел дождь. «Остатки снега съест»,— подумал Семен, пристально вглядываясь во тьму.
Дождь шел всю ночь. И когда Семен рано поутру встал, всюду было черно: и на деревьях, и во дворе, и на огороде. Из-за перелеска подымалось солнце. По небу уплывали последние остатки мглистых облаков.

 

Из книги: Воронин С.А. “Родительский дом”. Повести и рассказы. М., “Современник”, 1974 г.

Сергей Воронин
(Visited 5 times, 1 visits today)

Прочитайте ещё...

  • Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.) Прощание на вокзале рассказ Варвару Николаевну провожали родственники— сестры, их дети и зять-художник, муж одной из сестер. Это с одной стороны, с другой — товарищи по работе, по […]
  • Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.)Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.) Наш дом рассказ — До свидания,— сказала Анна Николаевна, и на глазах у нее блеснули недоплаканные, еще не последние слезы. — Счастливого пути,— живо ответил ей новый хозяин ее […]
  • Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.)Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.) Гантиади рассказ Так вот оно какое, Черное море! Громадное, с зеленой водой, с белыми вспышками солнца на волнах, с горячим галечным берегом, с дельфинами — они эластично врезались в […]
  • Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.)Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.) Встреча на Унге рассказ Вот уже пять дней они живут в болоте. Без костра. Без палаток. Они уже не разговаривают друг с другом, и не потому, что перессорились, как это случается, когда […]
  • Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.)Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.) В ее городе рассказ Это у него уже вошло в привычку: по утрам, после зарядки, принимать холодный душ, докрасна растирать махровым полотенцем располневшее тело и, полулежа в удобном […]
  • Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.)Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.) Наедине рассказ — Не ездил бы... Будет гроза.— В ее голосе звучала тревога. Весь день стояла томящая жара. Было душно. Было душно даже и теперь, в этот вечерний час. — Да нет, не будет […]
  • Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.)Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.) Серебряное пятно рассказ Чаек не видно, и ничего не видно: ни берегов, ни маяков, одна вода, беспредельная, во все стороны. Не надо большого воображения, чтобы представить себе море, […]
  • Сергей Воронин “В островах” (1974 г.)Сергей Воронин “В островах” (1974 г.) В островах рассказ Острова видны с берега только в ясную погоду. Тогда они кажутся ставшими на якорь военными судами — узкие лолоски с неровными очертаниями поверху. Вблизи неровные […]
  • Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.)Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.) Новый егерь рассказ На станции их встретил егерь, рослый мужик с бородой и без усов. Он помог погрузить вещи на телегу, усадил Клавдию Алексеевну и легонько тронул вожжами лошадь. […]
  • Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.)Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.) Чудной рассказ На деревне шло гулянье: праздновали осеннего спаса. Пели, плясали, пировали. В доме Ивана Кочурина было тихо, жена еще с вечера ушла в соседнее село, к своим, и он остался […]
  • Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.) Прощание с лесом рассказ Анатолию Ивасенко Весь август и сентябрь в лесу не умолкали голоса. Грибники целыми корзинами таскали белые и подосиновики. И никто уже не считал на штуки — […]
  • Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.)Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.) За второй скобкой рассказ Мне бы с самого начала отказаться: нет, нет, мол, я один езжу, не люблю, когда мне мешают,— и все было бы как надо. Так нет, обязательно нужно быть добреньким. […]
  • Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.)Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.) Времена жизни рассказ Каждое утро, когда я просыпаюсь и подымаю сделанную из деревянных полосок желтую штору, всякий раз вижу ее. Высокая, стройная, она всегда перед моим окном. В […]
  • Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.)Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.) Будьте счастливы! рассказ В этом большом городе, где было громадное количество тяжелых многоэтажных домов, где в величественном спокойствии давным-давно замерли великолепные соборы, где […]
  • Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.)Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.) Что с вами? рассказ У меня дом уже был построен, когда появился этот человек. Лет пятидесяти семи. Был он не толст, но вял. И лицо у него было вялое. Обычно люди с такими лицами не […]