Сергей Воронин “Братья” (1974 г.)

Братья

рассказ

Большая деревня, в которой произошла эта история, называется Мхи.
Колхоз, после того как укрупнился, стал именоваться «Новый расцвет», но деревня так и осталась со старым названием, причем никаких мхов не было ни в близи, ни даже в отдалении. Возникло же такое название давно. Когда-то действительно маленькую деревеньку, в десяток домов, держали в кольце мшистые болота. Эта деревушка с ростепелей и до заморозков была отрезана от мира бездорожьем, и только зимой по замерзшим топям можно было проложить санный путь. Поэтому крестьяне, жившие во Мхах, три четверти года чувствовали себя в полной безопасности от станового и помещиков и лишь одну четверть года с трепетом ожидали колокольчатого звона казенной тройки.
Мшане жили довольно дружно. И хоть пригожей земли у них было и не вдосталь, зато болот хватало с избытком. Поэтому каждый год крестьяне прихватывали по кусочку топей — рыли каналы, спускали воду, перепахивали жирный торфяник и через год-два на месте кочкарника уже высевали из лукошка рожь. Делая это втайне от помещика Столбового, мшане посмеивались в кулак, потихоньку воевали с топями и считали себя страшно хитрыми.
Прошло несколько десятилетий, с каждым годом все меньше становилось болот. Но однажды вышло так, что барин, травя зайца, проскочил до самой деревни. А было это в сентябре.
— Что за деревня?— спросил он у ребятишек, с удивлением оглядывая крепкие пятистенки.
— Мхи,— вразнобой ответили ребята.
— Как Мхи? А где же болота?— еще больше удивился барин, вспомнив старые рассказы о том, что есть в его поместье деревенька, в которую и зимой-то не каждый год попадешь.
Ребятишки про болота тоже слыхали только по рассказам, поэтому показать их не смогли. Барин уехал, прислал приказчика. Этот все разведал и на другой день поздравил барина с двадцатью десятинами урожайной земли. За сокрытие и обман барин приказал выпороть старосту деревеньки Мхи, сутулого старика, прозванного Глухарем. Старика выпороли, и пашня стала помещичьей. Мшане потужили: уж очень жалко было отдавать со своей земли урожай барину, но со временем примирились, хотя и не совсем. Всё думали, как бы им на чем другом провести барина. Схитрить — это было у них уже в крови.
С тех пор минуло много лет… Жизнь мшан изменилась. Появился колхоз, и деревня Мхи стала как бы небольшим центром. Но даже и тогда никому не пришло в голову менять название деревни. Может, потому не задумывались, что название деревни затмевал своим именем колхоз. И в газетах, и в письменных отчетах, и в разговорах всегда упоминался «Новый расцвет». Но в некоторых случаях Мхи все же отвоевывали свое право на существование. Так, например, на областной карте есть маленький кружок и рядом с ним слово «Мхи», встречается это слово на конвертах и реже уже производное от него: если надо сказать о наивном, хитроумном человеке, принято говорить «чистый мшанин».
Братья Глухаревы, далекие потомки когда-то поротого Глухаря, поссорились.
Один из братьев, Петр Степанович, работал в колхозе бригадиром-полеводом. Дело свое он знал хорошо. Поговаривал, что неплохо было бы побывать в Сельскохозяйственной академии, но свою поездку откладывал только потому, что хотел явиться в Москву с орденом Ленина и Золотой Звездой. А так как еще с зимы Петр Степанович взял обязательство вырастить геройский урожай зерновых и для этого были все основания, то поездка в Москву была не за горами.
В отличие от своего брата, Василия Степановича, парторга колхоза, он был скор на решения, правда, часто непродуманные, поэтому если чувствовал себя не особенно правым, то начинал изворачиваться, хитрить, и тут во всем великолепии проявлялась старая «мшанская кровь».
Жизнью своею Петр Степанович был доволен. Не заглядывая далеко в будущее, он удовлетворялся тем, что давал сегодняшний день. У него были три дочери и два сына. Сыновья служили в армии, две старшие дочки жили своими семьями, и дома шумела только Щуренка, пятнадцатилетний угловатый подросток, баловень матери и любимица отца. Когда Петр Степанович бывал в веселом настроении, то донимал Шуренку одними и теми же словами:
— А пожалуй, дочка, пора тебя замуж отдавать…
На это Шуренка махала руками и убегала. Петр Степанович посмеивался в бороду, шел за дочкой и говорил:
— Дочурка, да разве отдам тебя кому? Да я убью его, черта носатого, пусть только к нашему дому на километр подойдет!
Со своей бригадой он ладил так же легко, как с дочкой. Никогда не ругался, но и не был той веревкой, из которой узлы вяжут.
В колхозе его уважали. Известен был Петр Степанович и по району. Нередко на совещании передовиков сидел в президиуме. Все это его вполне устраивало, несбыточными надеждами он не болел, и что задумывал, как правило, сбывалось.
И жить бы ему так долго.
Но вот к тому времени, как налилась медовой зрелостью пшеница, Петра Степановича неожиданно одолели беспокойные думы. Появились они после того, как из района приехала комиссия по определению урожайности на геройском участке и главный агроном, осмотрев поля, сказал:
— Обязательство Петр Степанович, конечно, выполнит, но вопрос — будет ли первым по району? У Родионова урожай не хуже, а пожалуй, получше.
Родионов работал бригадиром в колхозе «Путь Ильича». Совсем еще молодой парень, в прошлом году окончивший агрономические курсы. Конечно, Петр Степанович не мог примириться с тем, что этот мальчишка утрет ему нос, что Родионов будет сидеть на его месте в президиуме, по правую руку от секретаря райкома, что о Родионове будут писать в газетах, что слава, почет и уважение перейдут от Петра Степановича к этому молокососу. Нет, с этим примириться нельзя было!
Солнце давно уже село, с полей пролетели на свои гнездовья лесные голуби, голоса в деревне стали особенно звонки и ясны, а Петр Степанович все не уходил со своего участка. Вышелушивал на ладонь зернышки, подсчитывал их, сбивался, снова начинал переводить в весовые единицы, наконец, сорвав несколько колосков, сунул их в карман и торопливо зашагал в деревню.
— А ну-ка, Мария Кондратьевна, взвесь эти зернышки,— сказал он, войдя к агроному.
Мария Кондратьевна, полненькая девица, сдвинула редкие брови и начала взвешивать зерна одного колоска, потом другого, потом третьего. Опять начались вычисления. Девушка легко набрасывала цифры; казалось, они с потолка сыплются на бумагу. Несмотря на легкость Машенькиных вычислений и тяжеловесность расчетов Петра Степановича, итоги сошлись, и получилось, что на каждом гектаре геройского участка тридцать и одна десятая центнера будет.
Но точно такой же урожай определил главный агроном и у Родионова.
Долго в эту ночь не мог уснуть Петр Степанович, все ворочался с боку на бок и все думал, как сделать, чтобы опередить Родионова, чтобы и в этом году быть первым по району.
К утру у него созрело решение. Дело в том, что рядом с геройским участком находился большой клин пшеницы, где по плану бригада должна была вырастить по пятнадцать центнеров, но виды на урожай показали все двадцать. И вот, если оттуда перетащить сотни две-три снопов на геройский, то… дальнейшее Петру Степановичу было совершенно ясно. О том, что это плохо, он не думал. Угрызения совести его также не мучили, вся эта хитроумная затея со снопами показалась ему настолько забавной, что он даже не удержался и хохотнул.
На другой день Петр Степанович внес деловое предложение. Пшеницу должны были убирать комбайном, но кто сказал, что к комбайну нельзя присовокупить несколько жнеек? Чем быстрее будет убран урожай, тем меньше потерь. Председатель колхоза Березов согласился: он привык к тому, что бригадир всегда выдвигал дельные предложения.
Петр Степанович был доволен, затея со снопами была осуществима и ничего убыточного колхозу не несла. Все дни до жнитва он ходил легко, по нескольку раз проверял жнейки, справлялся, хороши ли лошади, и разговору у него только и было, что об уборке урожая. Он и пошучивал и посмеивался. Что ж, урожай хорош, человек на Героя идет, можно и повеселиться!
Минута в минуту начали работу комбайн и жнейка. Петр Степанович разрывался на части, бегал вслед за машинами, смотрел, нет ли потерь, не остается ли в колосе зерно, следил за разгрузкой. Он ликующе ударил в ладоши, когда весовщик сообщил ему, что с первого гектара снят тридцать один центнер. И на втором, и на третьем, и на пятом гектарах был такой же урожай. Теперь уже совершенно ясно было, что Родионову не быть первым по району. Но это совершенно не значило, что Петр Степанович мог отказаться от дополнительных снопов. И как только наступила ночь, он отправился на поля.
На его счастье, ночь была темная, какая обычно бывает в августе, когда небо заоблачено и безлунно. В деревне было тихо. Даже псы молчали. Петр Степанович быстренько пробежал по улице и уже более ровным, но все же крупным шагом пошел по полю. План его был прост — брать с каждого суслона по одному снопу, благо количество снопов в суслонах разное. Ни минуты не мешкая, он начал таскать с соседнего поля на геройский участок снопы и складывать их в суслон.
Небо между тем прояснилось, к тому же на востоке посветлело, и хотя еще было сумеречно, но все-таки можно было различить и суслоны, и темнеющий перелесок, и одиноко мотающуюся по жнитву фигуру Петра Степановича. Несколько дополнительных суслонов уже стояло на геройском участке. Петр Степанович собирался было перекурить, но раздумал, решив выровнять ряд, для чего потребовалось еще с десяток снопов. Чтобы не делать лишних концов, он стал таскать по нескольку снопов сразу. Носить их было неудобно, колосья залезали за воротник, кусали вспотевшую шею. И вот когда Петр Степанович решил, что снопов перенес достаточно, он оглянулся и замер.
Перед ним стоял человек. Стоял, как столб,— прямой, длинный и молчаливый. Это было так неожиданно и так страшно, что Петр Степанович оробел. Но в ту же секунду понял, что опасаться нечего: перед ним стоял его брат Василий.
— Фу, черт, напугал ты меня,— лязгнув зубами, сказал Петр Степанович.
Василий молчал. Увидя своего брата, уважаемого бригадира, за таким позорным делом, Василий в первую минуту растерялся и не знал, что сказать.
— Ты что, на охоту?..— спросил Петр Степанович.— Голубей пострелять?..
— Да,— не сразу ответил Василий Степанович.— Но лучше бы мне дома посидеть.
— Почему лучше дома сидеть? Думаешь, не прилетят?— живо подхватил разговор Петр Степанович, радуясь тому, что брат то ли не заметил, то ли сделал вид, что не замечает этих проклятых снопов, которые лежали у его ног.— Подожди с часок. Стаями хлынут. Сколько зерна от них гибнет…— И осекся под пристальным взглядом брата.— Чего ты так смотришь?—спросил Петр Степанович и виновато улыбнулся.
— Знаешь, почему так смотрю.
Петр Степанович разволновался, с жаром заговорил о том, что он перетащил снопы на всякий случай, что Родионову и так несдобровать, что уму непостижимо, если об этом узнает народ, что, черт возьми, нельзя же ломать ему жизнь! Он хватал Василия Степановича за руку, глядел в глаза, но лицо брата оставалось каменным.
— Ну, подумай сам,— говорил Петр.— Ах ты боже мой… Ну, велика важность. Я вот их перетаскаю сейчас же обратно при тебе…
— Дело не в том, что ты исправишь ошибку. Дело в факте.
Парторг повернулся и зашагал к дороге, прямой и высокий.
Было еще очень рано. На дороге нетронуто лежала прибитая росой пыль. Идти по ней было легко, но Василию Степановичу казалось, что он идет по пустыне, что ноги его вязнут и с каждым шагом все тяжелее путь.
Окна в домах были еще задернуты занавесками.
Василий Степанович остановился у дома председателя колхоза. Надо начинать с него. Он глава хозяйства.
Равномерный стук разбудил Березина. Председатель сбросил одеяло и подошел в одном исподнем к окошку. На него с улицы глядело лицо парторга. Появление Василия Степановича в такой неурочный час встревожило Березина. Он торопливо метнулся к одежде, кое-как натянул штаны, накинул пиджак и выбежал во двор.
Василий Степанович рассказал ему про снопы. Березин чем больше слушал, тем становился оживленнее и под конец, не удержавшись, хлопнул себя по ляжкам, громко захохотал:
— Ах, шут его возьми, ну чистый мшанин! Это он, выходит, и жнейки-то заведомо приготовил.
— Да, у него все было продумано. Это не случайность,— сурово сказал Василий Степанович.
— Какая тут случайность!— воскликнул Березин и захохотал еще громче. Гуси, встревоженные его смехом, загоготали в сарае.— Вот уморил! Ну и лешак.
— Я не вижу здесь причин для смеха! Надо будет срочно собрать правление, снять Петра Глухарева с бригадиров и довести до сведения общественности о его поступке.
— Ну, это ты больно круто завернул, Василий Степанович,— утирая слезы, сказал Березин.— Надо его, лешака, заставить перетаскать снопы обратно,— и дело с концом.
— Значит, ты согласен с тем, что обманным путем можно вылезти в передовые?
— Этого не говорю. Но и раздувать кадило тоже нечего. На Героя он идет, урожай про то говорит. Славу колхозу он дал. А тут взбрело в башку быть выше Родионова… Это анекдот.
— Не согласен и прошу вечером собрать правление.— Василий Степанович пошел к калитке.
Часом позже к нему явился Петр. Он остановился в дверях и, виновато комкая фуражку, сказал:
— Я, Василий, вернул снопы…
Василий Степанович посмотрел на него и на мгновение смягчился. Может, он вспомнил, как давно-давно вместе с Петькой ловил в мелководной речушке штанами пескарей, может, вспомнил, как плакал Петр, уже поседевший, встречая его на вокзале после госпиталя… Но прошло мгновение, и Василий глухо сказал:
— Это не меняет существа вопроса. Вечером правление обсудит твой поступок.
Петр Степанович все еще не понимал, что брат намерен сообщить о снопах народу; медленно, отяжелевшими ногами переступил он несколько шагов и оробело спросил: «Чего ты от меня хочешь?» Он знал, что брат суров, порою очень строг. Не далее как на днях требовал исключения из колхоза овощеводки Анютиной за то, что та уехала на рынок с ягодами, вместо того чтобы убирать с поля лук. И, несмотря на протест других, остался при своем мнении. Но ведь то Анютина, а ему же он брат! Их только и осталось из всей родни двое… Петр Степанович подошел к Василию чуть не вплотную и еще раз спросил удивленно и с обидой:
— Зачем тебе позорить меня надо?
Тогда Василий Степанович поднялся. Задыхаясь от охватившего его гнева, все более и более горячась, хрипло заговорил:
— Наше право на свободную Родину кровью утверждено. Мы шли через муки, через страдания, и сейчас, идя к коммунизму, обязаны быть беспощадными к тем, кто обманывает народ, кто думает только о своем мшан-ском честолюбии!
Петр Степанович постоял, подождал и, все же не понимая, откуда у брата такая злость на него, ушел.
Когда стихли шаги, Василий Степанович опустился на стул, охватил голову руками и устало закрыл глаза. Он знал таких людей, как Петр. И все-таки не понимал их, хотя прожил с ними всю жизнь. Свое маленькое для этих людей дороже, чем громадное общее!..
Вспомнилось, как однажды соседи, семейные люди, пропили колхозное сено, как их судили и как стыдно было ему и за них и за себя. Вспомнилось, как в дождливое прошлогоднее лето колхозники терпеливо переживали непогоду, и были такие, кто мало заботился об урожае. А урожай погибал! «Откуда такое равнодушие? Ведь свое, себе!»— с тоской думал Василий Степанович. И вместе с горьким раздумьем нарастали гнев и твердое убеждение, что только непримиримостью к этому равнодушию, только беспощадной борьбой можно уничтожить проклятую старую «мшанскую кровь», которая еще течет в жилах людей. И что из того, что он брат или не брат? Не кровь роднит, а помыслы!
Вечером было заседание правления. Василий Степанович говорил о проклятой «мшанской крови» и требовал снятия брата с бригадиров и осуждения его поступка на общем собрании колхозников. Как всегда, его голос звучал веско, и чувствовалась в нем неколебимая вера в правоту совершаемого.
Петр Степанович, побледневший, с прыгающей челюстью, долго не мог выговорить ни слова. От него несло водкой, но члены правления делали вид, что не замечают этого.
Теперь уже Петр Степанович не пытался ни хитрить, ни изворачиваться. Он понимал позор своего поступка, готов был от стыда провалиться сквозь землю и просил лишь об одном — не давать огласки. Но разве в деревне скроешь что-либо? И хотя некоторые члены правления были согласны не доводить дело до общего собрания, Березин, человек дальновидный, поддержал парторга: все равно, мол, шила в мешке не утаишь, зато категорически был против, чтобы Петра Степановича снимали с бригадиров. С ним согласилось большинство членов правления, и на этом заседание закончилось.
Через несколько дней состоялось общее собрание. К. этому времени общественное мнение уже определилось: добрая половина колхозников посмеивалась над Петром Степановичем, но некоторые возмущались.
На собрании было немало сказано о пережитках капитализма в сознании людей и других значительных вещах. И опять Петр Степанович был под хмельком, но теперь уже покрепче, чем на заседании правления. Он не знал, куда девать глаза, и сидел, опустив голову, ссуту-лясь. Слышал, как говорили о высокой принципиальности, о честности, о скромности. Ничего, конечно, нового в этих словах для Петра Степановича не было. Он знал: если кто бы другой, а не он перетаскивал снопы с чужого участка на свой, то вполне возможно, что и он бы так же говорил с трибуны.
Василий Степанович не сомневался в том, что поступил правильно по отношению к брату. Однако спустя некоторое время он вновь задумался.
Петр, всегда жизнерадостный, трудолюбивый, после всей этой истории стих, будто из него вынули какую-то пружинку, которая заставляла его двигаться энергичнее, жить радостно, трудиться весело. Его уже частенько можно было видеть под хмельком, потому что трезвый он стыдился людей, а пьяному, известно, море по колено. И если Петру на то указывали, он махал рукой и говорил: «А, все равно!» Он никак не мог смириться, не мог забыть историю со снопами и все думал, что люди за его спиной смеются, не уважают его. От этого он охладел к работе.
Березин попытался поговорить с Петром Степановичем, убедить его, что все это не так, как рисуется, но безуспешно.
Полагали, что Петр Степанович воспрянет духом после присвоения ему звания Героя, но и тут не вышло. Областные организации, узнав о поступке Петра Глухарева, исключили его из списков передовиков, представленных К награде. Этому Петр Степанович не удивился. Он считал, что так оно и будет. Совсем опустив руки, он однажды подал заявление с просьбой об освобождении от обязанностей бригадира. Его освободили.
Как-то, возвращаясь к себе, Василий Степанович проходил мимо дома Петра. Он знал, что брат на него сердит. Он уже миновал дом, как вдруг услышал крик. Кричала Шуренка. Она выскочила за калитку и завертелась как ужаленная.
— Что ты? — спросил ее Василий Степанович.
— Опять тятька пьяный…— В этот момент с треском раскрылось окошко и из него высунулось обрюзгшее лицо Петра Степановича.
— А-а! — закричал он.— Это ты, братец!
Вслед за этим послышался грохот захлопнутых стро-рок окна и звон разбитого стекла.
Василий Степанович, отстранив Шуренку, решительно прошел в сени. Дернул дверь, но она была заперта.
— Открой,— попросил Василий Степанович.
— Не пущу! Нет у меня брата!
И не пустил.
Горько усмехнувшись, Василий Степанович вышел на улицу. Ему было обидно, что брат не понял его хороших намерений. Размышляя об этом, он встретил Березина. Председатель посмотрел на него долгим, внимательным взглядом черных прищуренных глаз.
— Ну что? — спросил Василий Степанович.
— Человек гибнет, вот что! — сурово ответил Березин.— А мы палец о палец не стукаем. Хороши коммунисты хороши товарищи.
— Ты имеешь в виду Петра Глухорева?
— Да, Петра Глухарева, твоего брата, хорошего бригадира, который теперь пьет и бездельничает.
Василий Степанович невесело усмехнулся.
— То, что происходит с Петром, следует расценивать как малодушие.
— Мне наплевать, как расценивать! — повысил голос Березин.— Человек погибает — вот что меня мучает. Мы так его тяпнули, что теперь ему не подняться. И, черт нас дери, чего мы потащили его на собрание? Отругать бы его запросто — и вся недолга.
— Решение было правильное,— невозмутимо сказал Василий Степанович,— только так и надо решать вопрос.
— Тебя что больше всего интересует: правильное решение или сам человек? — придвинулся к нему Березин.— Вот смотри, что получилось из нашего правильного решения: запил мужик, бригаду бросил. Надо что-то, брат, сделать.
— Я знаю, что надо делать.— Голос парторга стал жестче.— На одном из ближайших собраний поставим вопрос о недопустимом поведении Петра Глухарева. Мириться с подобным положением нельзя. Это разложение трудовой дисциплины. Дурные примеры заразительны.
— Что, еще собрание?! — вскричал Березин.— Ну, брат, нет. Так дело не пойдет. Я все сделаю проще. Я с ним поговорю, выпьем по стопке водки, и порядок… Он поймет душевное слово. И добьюсь того, что он снова будет бригадиром.
— Это что, партийная мера воспитания? — глухо спросил Василий Степанович, и на его скулах зашевелились тугие желваки.
— А как хочешь считай.
— Нас этому партия учит?
— Партия нас тому учит, что на пользу идет.
— Значит, ты считаешь, что собрание меньше поможет, чем твоя стопка водки? — Василий Степанович строго поглядел на председателя.— Ты думаешь, что говоришь? Собрание, на котором будут прямые, честные разговоры?
Березин сморщился.
— Ах, какой же ты сухарь! — воскликнул он.— Ну пойми, что Петру совестно, ему от стыда деваться некуда. Что он и пьет-то поэтому. А ты его опять на собрание тащишь. С ним надо душевно поговорить. Идем-ка вместе, а? Идем, потолкуем.
— Я не пью,— сухо ответил парторг.
Березин надвинул на лоб фуражку.
— Я тоже не из пьяниц.— Глаза у него мрачновато блеснули.
— Подожди,— сказал Василий Степанович,— Петр сейчас пьян. Соберемся у тебя завтра.
Назавтра они собрались. Петр Степанович сидел у окна, сосредоточенно смотрел в пол и молчал. Молчал и Василий Степанович. Он перелистывал какую-то книжицу, держа ее на ладони. По всему дому волнами разносился запах закисающей капусты. Из-под кровати доносился тонкий писк — там лежала с котятами большая рыжая кошка. Она умудрялась за год три раза приносить котят. Березин каждый раз хватался за голову, грозился и кошку и котят утопить немедля, но проходил гнев, и он уже озабоченно думал, кому бы можно было предложить котенка…
Наконец все было приготовлено. На столе стояла тарелка с огурцами, сковородка жареной картошки, хлеб, бутылка водки и стакан с водой, потому что Березин не мог пить водку без того, чтобы не запить ее водицей.
Наполнив стопки, хозяин сказал давно приготовленную фразу:
— Худой мир лучше доброй ссоры, давайте-ка выпьем.
— От худого мира тоже добра не много,— заметил Василий Степанович. Петр метнул на него острый взгляд, Березин этот взгляд перехватил, всполошился, как бы не случилась меж братьев добрая ссора, и, уже позабыв о том, что хотел вести беседу с Петром Степановичем последовательно, с места в карьер предложил:
— В общем, Петр, мы тебя пригласили затем, чтобы ты снова стал бригадиром. И нечего тут долго раздумывать. И амбицию свою брось. Дело общее важнее всяких амбиций.— Он говорил так, словно Петр Степанович отказывался, не соглашался с ним, не хотел и слушать. А Петр молчал. Но молчал не потому, что его не трогали слова председателя, а потому, что сам последние дни не раз вспоминал с тоской то время, когда выходил во главе бригады в поле. Ведь совсем недавно он был почетным, уважаемым человеком. И он свыкся с этим. Тем страшнее была та пустота, которая образовалась вокруг него в последнее время. Самое жуткое было в том, что Петра и не вспоминали, будто не было никогда бригадира Петра Глухарева. Теперь же, услыхав слова Березина, Петр Степанович взволновался: значит, нужен! Значит, не отрезанный он ломоть. И все поправимо. А коли так, он вернет былое доверие и уважение и снова почувствует себя человеком. Все это пронеслось у него в голове, ответ же его был краток.
— Ладно.— И в знак того, что он не будет больше пить, отстранил от себя водку, вышел из дома. Ему надо было побыть наедине с собой, чтобы хоть немного успокоиться.
Березин все это понял и хлопнул удовлетворенно себя по ляжкам.
— Видал? — спросил он Василия Степановича.— И вина не потребовалось. Важно в корень души посмотреть.— И, словно стыдясь своей хвастливости, сказал: — Основное, конечно, подействовало, что ты пришел,— от этих слов он почувствовал еще большую неловкость, поднял стопку и предложил выпить, совсем не надеясь, что парторг составит ему компанию. И верно, Василий Степанович отказался.
— Что же мне, одному, что ли, пить? — возмутился Березин.
— А это уж как хочешь.— Василий Степанович встал.
В это время у кровати раздался писк. Глухарев скосил глаза и увидал совсем маленького котенка с короткими ушами и хвостом, словно воткнутым сверху. Котенок переступал дрожащими ногами по крашеному полу и пищал. Березин нагнулся, поднял котенка и поднес его к парторгу.
— Гляди, какой зверь, а?
— Действительно,— улыбнулся Василий Степанович.
— Возьми.
— Зачем же?
— Как зачем? — удивился Березин.— Мышей будет ловить. Бери, бери.— Он сунул Василию Степановичу котенка и наотрез отказался взять обратно, когда тот стал протестовать.— Еще спасибо скажешь! — кричал вслед председатель, и потом долго смеялся, вспоминая, как бережно нес котенка Василий Глухарев. По старой мшан-ской привычке, Березин считал себя страшно хитрым.

 

Из книги: Воронин С.А. “Родительский дом”. Повести и рассказы. М., “Современник”, 1974 г.

Сергей Воронин
(Visited 7 times, 1 visits today)

Прочитайте ещё...

  • Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.) Прощание на вокзале рассказ Варвару Николаевну провожали родственники— сестры, их дети и зять-художник, муж одной из сестер. Это с одной стороны, с другой — товарищи по работе, по […]
  • Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.)Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.) Наш дом рассказ — До свидания,— сказала Анна Николаевна, и на глазах у нее блеснули недоплаканные, еще не последние слезы. — Счастливого пути,— живо ответил ей новый хозяин ее […]
  • Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.)Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.) Гантиади рассказ Так вот оно какое, Черное море! Громадное, с зеленой водой, с белыми вспышками солнца на волнах, с горячим галечным берегом, с дельфинами — они эластично врезались в […]
  • Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.)Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.) Встреча на Унге рассказ Вот уже пять дней они живут в болоте. Без костра. Без палаток. Они уже не разговаривают друг с другом, и не потому, что перессорились, как это случается, когда […]
  • Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.)Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.) В ее городе рассказ Это у него уже вошло в привычку: по утрам, после зарядки, принимать холодный душ, докрасна растирать махровым полотенцем располневшее тело и, полулежа в удобном […]
  • Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.)Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.) Наедине рассказ — Не ездил бы... Будет гроза.— В ее голосе звучала тревога. Весь день стояла томящая жара. Было душно. Было душно даже и теперь, в этот вечерний час. — Да нет, не будет […]
  • Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.)Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.) Серебряное пятно рассказ Чаек не видно, и ничего не видно: ни берегов, ни маяков, одна вода, беспредельная, во все стороны. Не надо большого воображения, чтобы представить себе море, […]
  • Сергей Воронин “В островах” (1974 г.)Сергей Воронин “В островах” (1974 г.) В островах рассказ Острова видны с берега только в ясную погоду. Тогда они кажутся ставшими на якорь военными судами — узкие лолоски с неровными очертаниями поверху. Вблизи неровные […]
  • Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.)Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.) Новый егерь рассказ На станции их встретил егерь, рослый мужик с бородой и без усов. Он помог погрузить вещи на телегу, усадил Клавдию Алексеевну и легонько тронул вожжами лошадь. […]
  • Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.)Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.) Чудной рассказ На деревне шло гулянье: праздновали осеннего спаса. Пели, плясали, пировали. В доме Ивана Кочурина было тихо, жена еще с вечера ушла в соседнее село, к своим, и он остался […]
  • Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.) Прощание с лесом рассказ Анатолию Ивасенко Весь август и сентябрь в лесу не умолкали голоса. Грибники целыми корзинами таскали белые и подосиновики. И никто уже не считал на штуки — […]
  • Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.)Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.) За второй скобкой рассказ Мне бы с самого начала отказаться: нет, нет, мол, я один езжу, не люблю, когда мне мешают,— и все было бы как надо. Так нет, обязательно нужно быть добреньким. […]
  • Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.)Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.) Времена жизни рассказ Каждое утро, когда я просыпаюсь и подымаю сделанную из деревянных полосок желтую штору, всякий раз вижу ее. Высокая, стройная, она всегда перед моим окном. В […]
  • Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.)Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.) Будьте счастливы! рассказ В этом большом городе, где было громадное количество тяжелых многоэтажных домов, где в величественном спокойствии давным-давно замерли великолепные соборы, где […]
  • Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.)Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.) Что с вами? рассказ У меня дом уже был построен, когда появился этот человек. Лет пятидесяти семи. Был он не толст, но вял. И лицо у него было вялое. Обычно люди с такими лицами не […]