Сергей Воронин “Второй цвет” (1974 г.)

Второй цвет

рассказ

Все лето шли дожди. Присмирели в лесах птицы. К речке не подойти — всюду топь. Стала желтеть листва. И не поймешь — осень, не осень. Сыро кругом, неуютно, холодно. И вдруг явилось солнце. Оно с утра до позднего вечера без устали грело измокшую землю, ласково освещало даже самые затаенные овражки. Все повеселело, ожило. Дни установились погожие. И хотя стоял уже сентябрь, снова поднялся над полями жаворонок, загуляли на токах тетерева, и, что уж совсем удивительно, второй раз в этом году зацвела черемуха.
Она росла у дороги, против окон старого неказистого дома, в котором находилась колхозная контора. Каждую весну ребята обламывали ее ветви, но наперекор всему она год от году цвела все гуще, стремясь выбросить свои пушистые кисти как можно выше.
То, что она цвела теперь осенью, было кстати. Пока выносили вещи и грузили их на полуторку, Колька Сви-рестенков, самый ловкий мальчишка в колхозе, забравшись на дерево, ломал красивые ветки и бросал их Вале Буклеевой, рослой, смуглолицей девушке. Она подхватывала цветы на лету и все оглядывалась на дверь, кося синеватыми белками глаз, боясь, что вот сейчас выйдет Караваев, увидит ее и поймет, что мысль о букете пришла ей в последнюю минуту и что ничего лучшего она придумать не смогла.
Ветер, сухой, порывистый, старательно пересчитывал в ее руках белые грозди, второпях осыпая на землю снежные звездочки.
Опять вынесли вещи, на этот раз уже мелкие, и в дверях показался Караваев, внешне ничем не примечательный человек. Он держал на руках двухлетнего сынишку.
— Коля, слезай! — крикнула Валя и, пригнувшись, пряча на груди черемуху, отбежала к полуторке, где стоял ее отец.
Сумрачный, сутуловатый, он хмуро посмотрел на дочь — нет, не осуждал ее,— отвернулся. Черт его знает, как это все получилось, но, единственный из всех колхозников, он оказался в этот час чуть ли не посторонним. Зайти в дом, а вернее сказать, в комнатушку председателя, он так и не решился. А другие входили, прощались… Однако было время — слушали его, Никиту Буклеева, верили ему, соглашались, но как-то незаметно, один за другим отошли. Со временем, правда, и он, Никита Бук-леев, рассудительный, твердый в своих мыслях человек, стал иначе смотреть на Караваева, и все же окончательно не мог с ним сблизиться. Тут уже дело было в характере. Переломить себя не мог.
Буклеев, не двигая короткой шеей, повел справа налево маленькими близко расположенными к переносице глазами и увидел дома колхозного центра, колодезный журавель, нацелившийся в зенит, красную черепичную крышу нового скотного двора и металлический ветродвигатель, стоявший на бугре. Диск ветродвигателя безостановочно вращался. Вспомнилось, как яростно выступал он, Никита Буклеев, против постройки этого ветряка. Да, он боялся, что и так небогатый трудодень станет еще меньше. И говорил всюду прямо, открыто,— он не скрывал своих дум и тревог,— и на правлении колхоза, и на собрании, и среди народа: «Не надо нам ветряка, от него вода вкусней не станет, а нам опять расходы. Денежки недолго пустить на ветер». И ведь слушали тогда люди, соглашались, а на поверку вышло, что ветродвигатель все же построили. И вот он подает воду на фермы, и никаких трудодней на это теперь не требуется. Упразднил водовозов… И получилось так, что один он, Никита Буклеев, был против.
Да, он всегда был против Караваева. С первого же дня, как увидал в колхозе вместе с секретарем райкома, стал против. Пришлый, чужой — вот что ворохнуло сердце.
Никогда у них не было пришлых председателей. Всегда избирали своих. Свой есть свой. С ним проще. Вместе в детстве без порток бегали. С ним и поругаться можно и поладить за поллитровкой. А тут новый, пускай хоть и агроном — все равно чужой. Он не знает, как вставал колхоз после войны, какого труда это стоило. Ведь подымали землю лопатами, на коровах пахали. В землянках жили. А он пришел на готовое. И еще, гляди ты, не понравилось! Будто у него только и есть глаза, чтоб видеть хорошее, а у других туманом затянуло.
И так уж пошло — что ни скажет Караваев, все Никите Буклееву словно кусок поперек горла. И, главное, нет веры в председателя. Чужак. Наломает, порушит, да и будет таков. Ему что: нынче он здесь, завтра в другом месте. Вроде перекати-поля, куда ни бросят — всюду ладно. А у народа на своем, как у дерев, корни глубоко пущены, никуда не уйти, да и незачем. Значит, опять начинай сызнова?
— Поймите, Никита Романович, разве я плохое предлагаю?— скажет иной раз Караваев и посмотрит открыто, словно в душу просится.— Ну, куда это годится — скот в пяти деревнях? Надо его вместе держать: больше порядка будет, дохода больше.— Скажет мягко, улыбнется краешками губ. Кажется, вроде и человек не сильный, шумни на него — и пойдет на попятный, а на деле каждый раз выходит: словом мягок, а сердцем крепок. И никогда чтоб сам решил: вот, мол, мое слово — и выполняйте. Боже упаси! Соберет правление, разложит перед собой листочки и начнет доказывать цифрами за три года вперед. И докажет, всегда наберет себе сторонников больше, чем он, Никита Буклеев.
— Люди! — скажет Никита, и даже голос задрожит от обиды за своих людей.—За всем не угонишься. Новое — оно, к слову сказать, что репейник. Чем больше по нему идешь, тем гуще на тебя колючек цепляется. А ведь надо нам и пожить малость. Ну что это, на самом деле? То война была — в разор пустила, то укрупнились неладно, то председатель Василий Новиков не мог управиться с хозяйством. Трудодень, как ни ворочаем, все еще бедный. А ведь надо и о себе подумать. Сколь помню, все на общественное идет. Когда же себе-то?
Будто и правильные слова. И загалдят мужики, кто-то уже, и соглашается: своя, мол, хата не крыта, а туда же — фермы строить. Еще бы чуть-чуть, и взял бы верх Никита Буклеев. Но возьмет слово Караваев, переждет в людях волнение и негромко скажет:
— Ладно, ничего не будем строить. Начнем жить для себя. Получаем по килограмму хлеба на трудодень, так и будем всю жизнь килограмм получать. Нет у нас зерносушилки — и без нее обойдемся. Пусть зерно сырое в закрома идет, пусть преет, как прело раньше. Нет телятника — пусть и дальше мрут телята от простуды. Живем в этом году — проживем так всю жизнь. А соседи наши за это время миллионерами станут, механизируют свое хозяйство, вздохнут полегче. А нам плевать. Верно, Никита Романович?
И мало того, что неправ окажешься, еще осмеют те же люди, которые только что соглашались с Буклеевым. Но так было с год, не больше. А как начал колхоз выравниваться, уже не стал выступать против председателя Никита Романович. Только присматривался. И все казалось ему, что не усидит долго у них Караваев. С чего бы ему тут корни пустить? Добро бы родной край был. Уедет. Но он, как видно, не помышлял об отъезде. На своем огороде посадил десяток яблонь-трехлеток. Жена родила ему второго сына, но с работы учетчика не ушла. А это тоже имело значение, потому что в колхозе каждая рука на счету.
Появился скотный двор. Не сразу, конечно, но появился. Перевели туда коров из всех деревень. В каждом стойле автопоилки установили. Вместо пяти рабочих управлялся с уборкой теперь всего один человек, Митя Рука-вичкин. Так себе, ни с чем пирожок он был раньше, а тут чистота у него на ферме, порядок. Знай катает себе вагонетки по висячей дороге. Стало доходней животноводство. Доярки себя по району проявили. Начали в колхоз наезжать люди из соседних артелей поучиться руководству у Караваева.
Неладно в те дни себя чувствовал Никита Буклеев. Одно спасение: уйдет раным-рано в поле и вернется затемно. На работе не до разговоров. А Караваев это по-своему понял, стал хвалить на собраниях бригадира-полевода Буклеева за усердие.
Но уже совсем опростоволосился Буклеев в дни выборов. Решили колхозники избрать Караваева в депутаты районного Совета. И тут Буклеев узнал, что Сергей Семенович фронтовик. Ничего в этом, конечно, удивительного не было. И сам Никита Буклеев немало повоевал. Ударило по сердцу другое — Караваев начал путь войны лейтенантом, а в Берлин вошел капитаном, был дважды ранен, контужен, награжден пятью орденами, и хоть бы слово когда сказал о себе. Это все же не шутка — быть в Берлине! Никита Буклеев там тоже побывал, рейхстаг своими глазами видел и чуть какой подходящий случай — всегда рассказывал о своих боевых делах. А этот ходит в пиджачке, в брюках навыпуск, и, убей, никогда не подумаешь, что он такой человек. Даже совестно стало в тот день Буклееву. «Как же это я,— думал он,— такому человеку не поверил сразу? Он-то уж знает почем фунт лиха». И подойти бы тогда к Караваеву, потолковать,— может, в одной дивизии были, брали Берлин-то? И не смог подойти. Характер не позволил.
А вот теперь: уезжает Сергей Семенович в другой колхоз. Заместо себя оставляет Василия Новикова, прежнего председателя, который недавно вернулся с курсов. Ничего, конечно, сказать нельзя против этого, замена надежная, но все же…
У машины понемногу собирался народ — больше ребятишки, потому что взрослые еще вчера попрощались с Караваевым и теперь все были на работе.
Из конторы правления вышел бухгалтер Тарабанкин, плотный веселый человек, «ухажер», как его прозвали в колхозе за пристрастие к женскому полу. Он взял жену Караваева за локоть и зашагал с ней в ногу. Сказать по совести, Александра Михайловна недолюбливала его и в другое время так взглянула бы, что он отлетел, но тут ничего, даже улыбнулась.
Буклеев откашлялся, переступил с ноги на ногу и подошел к шоферу, будто по делу какому.
Караваев, негромко переговариваясь с Новиковым, открыл кабину и посадил туда малыша. Шофер открыл вторую дверку и впустил другого сына Караваева.
Сергей Семенович поглядел на дома, на хозяйственные постройки и зачем-то снял шапку. Люди придвинулись к нему и, как всегда бывает в такие минуты, хотели сказать что-то хорошее, но слов не находили, только улыбались, хотя улыбаться было совершенно нечему.
— Не забывайте нас,— сказал Тарабанкин. Голос его прозвучал грустно.
— Как можно,— ответил Караваев,— здесь у меня три года жизни осталось. Я такими кусками не бросаюсь.
К нему подошла Валя, протянула цветы и тихо сказала:
— Это от нас… от комсомольцев.— И смутилась: не так бы надо отблагодарить за все хорошее, что он сделал для молодежи.
Караваев взял букет, посмотрел на черемуховое дерево и, видно, пожалел его: на верхушке осталось только несколько пустых ветвей. Люди заметили его огорчение и, радуясь предлогу, стали говорить, что черемуха любит, когда ее ломают, что это ей даже на пользу, что на будущую весну она еще пуще зацветет.
Караваев улыбнулся, он-то ведь, как агроном, наверно, не хуже других знал, что любит черемуха, но ничего не сказал. Передал букет жене и начал прощаться. Вот он подошел к Никите Буклееву, посмотрел на его большую черную бороду и вспомнил, как однажды Буклеев пришел на заседание правления нечесаный, обросший густым волосом так, будто ему щеки и под носом намазали сажей, и он, Караваев, тогда сказал: «Бригадир — фигура командная. Он должен быть всегда опрятен».
Буклеев, помнится, напыжился и отрывисто бросил: «А я, может, бороду решил отпустить!» И, верный своему тяжелому упрямству, вырастил мужицкую бороду, старившую его.
Опять налетел ветер, свернул на сторону бороду Никите Романовичу, и Стало похоже — бригадир криво улыбнулся. На самом же деле ему было не до улыбок. Мучительно сознавая всю свою неправоту перед Караваевым, ломая свой характер, который так долго не давал открыться сердцу, Буклеев глухо сказал:
— Не уезжали бы вы, Сергей Семенович. Что, право, дело только у нас наладилось — и опять в новые места.
— Так надо,— ответил Караваев, и в голосе у него не было ни грусти, ни горечи. — У вас теперь пойдет, а там еще нужно много поработать, чтобы поднялся колхоз.
«Но тебе-то зачем? Что ты, один-то, на всех?» — подумал Буклеев, но не спросил. Он знал, как получилось, что Караваев уезжает. В райкоме партии зашел разговор о самом отстающем колхозе в районе. Никто не просил Караваева туда ехать. Сам вызвался. «У меня,— сказал он,— теперь есть некоторый опыт».
Буклеев, вздохнув, заставил себя посмотреть в глаза Караваеву и тут впервые заметил, что они у него голубые, как у девчонки. И почему-то эта мелочь вдруг сжала сердце, и, не зная, зачем это он говорит (может, хотел в последнюю минуту приблизить себя к бывшему председателю), сказал:
— Я ведь тоже был в Берлине.
— Знаю,— спокойно ответил Караваев,— наверно, вместе Зииловские высоты брали?
— Вместе,— доверчиво улыбнулся Буклеев,— а уж оттуда прямо на Берлин.
— Да, было дело.— Караваев подождал, не скажет ли Буклеев еще что, но тот молчал. Тогда Караваев пожал ему руку, встал ногой на скат и легко перекинул тело в кузов.
Машина фыркнула и быстро покатила по дороге. Люди смотрели ей вслед. И там, где она проходила, подымалось густое облако пыли, скрывавшее дома и придорожные акации. Только ветряк по-прежнему сверкал своими металлическими спицами на солнце.
— Полагаю, счетному аппарату можно перебраться в каморку Караваева? — спросил Тарабанкин у нового председателя.
— Да, да,— ответил Василии Новиков.
Тарабанкин подхватил Валю под руку и направился к конторе. Валя быстро взглянула на отца и отскочила в сторону.
Но Никите Романовичу было не до нее. Его поразило одно слово, сказанное Тарабанкиным,— «каморка». Да, б этой маленькой комнате все три года прожил со своей семьей Сергей Семенович Караваев. Она была отгорожена от конторы дощатой стеной, и часто оттуда доносился плач ребенка, негромкие голоса Александры Михайловны, старшего сынишки. Только теперь Буклеев до конца понял этого пришлого человека, который много думал и делал для других и которому они, колхозники, ничего не сделали, чтобы и ему хорошо было.
Никита Романович встревоженно оглянулся. Люди разошлись. Он стоял один на дороге, и некому было сказать о том, что вот, вернись сейчас Караваев, он, Буклеев, отдал бы все лучшее, что есть у него. Уж не стал бы перечить, помогал бы. Ведь и ему, Буклееву, есть что присоветовать.
Но от машины уже и след простыл. Пыль улеглась, и снова видны были акации, а за ними дома. И если что и напоминало об отъезде Сергея Семеновича, так это черемуха, и хотя нижние ветви ее были обломаны, на самой вершине белели кисти, напоминая своим, пусть хоть и поздним, цветением лучшее время года — весну.

 

Из книги: Воронин С.А. “Родительский дом”. Повести и рассказы. М., “Современник”, 1974 г.

Сергей Воронин
(Visited 16 times, 1 visits today)

Прочитайте ещё...

  • Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.) Прощание на вокзале рассказ Варвару Николаевну провожали родственники— сестры, их дети и зять-художник, муж одной из сестер. Это с одной стороны, с другой — товарищи по работе, по […]
  • Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.)Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.) Наш дом рассказ — До свидания,— сказала Анна Николаевна, и на глазах у нее блеснули недоплаканные, еще не последние слезы. — Счастливого пути,— живо ответил ей новый хозяин ее […]
  • Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.)Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.) Гантиади рассказ Так вот оно какое, Черное море! Громадное, с зеленой водой, с белыми вспышками солнца на волнах, с горячим галечным берегом, с дельфинами — они эластично врезались в […]
  • Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.)Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.) Встреча на Унге рассказ Вот уже пять дней они живут в болоте. Без костра. Без палаток. Они уже не разговаривают друг с другом, и не потому, что перессорились, как это случается, когда […]
  • Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.)Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.) В ее городе рассказ Это у него уже вошло в привычку: по утрам, после зарядки, принимать холодный душ, докрасна растирать махровым полотенцем располневшее тело и, полулежа в удобном […]
  • Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.)Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.) Наедине рассказ — Не ездил бы... Будет гроза.— В ее голосе звучала тревога. Весь день стояла томящая жара. Было душно. Было душно даже и теперь, в этот вечерний час. — Да нет, не будет […]
  • Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.)Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.) Серебряное пятно рассказ Чаек не видно, и ничего не видно: ни берегов, ни маяков, одна вода, беспредельная, во все стороны. Не надо большого воображения, чтобы представить себе море, […]
  • Сергей Воронин “В островах” (1974 г.)Сергей Воронин “В островах” (1974 г.) В островах рассказ Острова видны с берега только в ясную погоду. Тогда они кажутся ставшими на якорь военными судами — узкие лолоски с неровными очертаниями поверху. Вблизи неровные […]
  • Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.)Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.) Новый егерь рассказ На станции их встретил егерь, рослый мужик с бородой и без усов. Он помог погрузить вещи на телегу, усадил Клавдию Алексеевну и легонько тронул вожжами лошадь. […]
  • Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.)Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.) Чудной рассказ На деревне шло гулянье: праздновали осеннего спаса. Пели, плясали, пировали. В доме Ивана Кочурина было тихо, жена еще с вечера ушла в соседнее село, к своим, и он остался […]
  • Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.) Прощание с лесом рассказ Анатолию Ивасенко Весь август и сентябрь в лесу не умолкали голоса. Грибники целыми корзинами таскали белые и подосиновики. И никто уже не считал на штуки — […]
  • Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.)Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.) За второй скобкой рассказ Мне бы с самого начала отказаться: нет, нет, мол, я один езжу, не люблю, когда мне мешают,— и все было бы как надо. Так нет, обязательно нужно быть добреньким. […]
  • Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.)Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.) Времена жизни рассказ Каждое утро, когда я просыпаюсь и подымаю сделанную из деревянных полосок желтую штору, всякий раз вижу ее. Высокая, стройная, она всегда перед моим окном. В […]
  • Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.)Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.) Будьте счастливы! рассказ В этом большом городе, где было громадное количество тяжелых многоэтажных домов, где в величественном спокойствии давным-давно замерли великолепные соборы, где […]
  • Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.)Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.) Что с вами? рассказ У меня дом уже был построен, когда появился этот человек. Лет пятидесяти семи. Был он не толст, но вял. И лицо у него было вялое. Обычно люди с такими лицами не […]