Сергей Воронин “В родных местах” (1974 г.)

В родных местах

рассказ

Александру Решетову

С войны Иван Касимов вернулся контуженным. Удивительно, как еще жив остался. Снаряд от него разорвался до того близко, что автомат, например, был разбит в щепки. Больше двух лет пролежал Касимов в госпитале, и когда выписался, то в деревню ехать ему было уже незачем. Мать умерла еще во время войны. Жена, не дождавшись его, думая, что он погиб,— а он и верно около года, считай, был погибшим, затухал в немецком лагере,—вышла замуж и уехала куда-то на Север. Поэтому Иван остался в уральском городке работать при госпитале. Когда же госпиталь ликвидировали, он устроился на работу вахтером при стекольном заводе. Работа была нетяжелая, и, хотя заработок был невелик, ему на одного вполне хватало.
От мук и горьких раздумий меж бровей у него залегла такая глубокая складка, что иные думали: не штыком ли ему царапнуло? От прежнего Ивана Касимова — плечистого, веселого мужика — ничего не осталось. Он исхудал, трясся. Если его о чем-либо спрашивали, ну хотя бы пустяк какой, то Иван, прежде чем ответить, начинал хватать ртом воздух, словно бы задыхался, и, отвечая протяжно, выпевал каждое слово. Слушать такое было тяжело, его жалели и, завидя, старались обходить.
Он это понимал и на разговоры не набивался.
На нем была изрядно потрепанная «шинелка», подхваченная в поясе солдатским ремнем, на ногах ботинки с обмотками, в которых сражалась последние годы матушка-пехота, «царица полей». Густая с проседью борода курчавилась на его испятнанном взрывом лице. Отрастил он ее потому, что бриться сам не мог — боялся порезаться. Припадки, как правило, застигали его врасплох.
Но со временем «шинелка» ушла, ее сменило суконное полупальто. Вместо ботинок с обмотками появились хромовые сапоги. Пореже стали донимать и припадки. Война хоть и медленно, все же отпускала. И все чаще стал Касимов подумывать о своей деревне, о родных местах. Рисовались ему по ночам и зеленые луга с пестрым разноцветьем, и речка, поблескивающая на солнце, и леса, застывшие в сиреневой мгле.
Жила в деревне тетка, последняя тропинка к родным местам. И решил Иван проведать ее. Отпуск пал на июль —самое благодатное время в году. Двух недель вполне хватало и на дорогу и чтобы погостить у родни. К этому времени Иван подкопил деньжонок. Купил подарки. И поехал. Ему любопытно было думать о том, как ахнет тетка, не считавшая его в живых. Как она сразу, поди-ка, не признает его, а потом расплачется, вспомнит матку его, свою сестрицу. Подумал о дяде, о двоюродных сестренках — наверно, уже заневестились. И на сердце у него было легко и по-веселому беспокойно.
От станции до деревни Хорино пять километров. Дорога сначала идет лугом. Перерезав его, незаметно кустарниками подбирается к лесу. В лесу вечная полудрема. Тени густо, одна на другую, ложатся от ветвей, разлапистых метелок, перепутанных крон. Тенькают, перезваниваются невидимые в листве птицы. Из лесу дорога сваливается в небольшой овражек. Подымается. Бежит распаханными полями. И успокаивается на широкой улице.
Иван шел неторопко. Дышал глубоко, чувствуя, как живительной струей льется в ввалившуюся грудь родной воздух. Теперь он замечал то, мимо чего проходили другие. Вдруг останавливался и зачарованно смотрел на алмазно сверкающую росинку, притулившуюся, в пазухе листка. В другое бы время, если и заметил, только бы улыбнулся, теперь же неожиданно наворачивались слезы — контузия обострила нервы, и, чтобы не разреветься от ласковости ко всему этому прекрасному миру, Иван торопливо закуривал, глотал горький дым.
Деревня была все та же. Только появилось несколько новых домов да березы, что шли вдоль улицы, выросли и стояли высокие, с потресканной грубой корой.
Тетка была на огороде. Старый, с седой мордой, псина лениво брехнул несколько раз и замолк, выжидательно поглядывая на Ивана Касимова, остановившегося в калитке. Тетка выпрямилась, открыв спокойное лицо, и, подслеповато щурясь, спросила:
— Ктой-то?
— А ты иди сюда, может, и признаешь,— тая улыбку в бороде, сказал Иван.
Тетка подошла к нему. Сконив голову набок, вдумчиво присмотрелась.
— Чего-то не угадаю… Кого тебе?
— А я так и знал, что не угадаешь,— засмеялся Иван и тут же открылся, уж больно хотелось ему поразить тетку: — Иван я, племянник твой… Касимов!
— Ванюшка? — не веря, протянула тетка и отмахнулась рукой: — Да ну-ко тебя. Чего уж не дело-то несешь!
— Да верно! Я это, теть Паша,— еще больше чувствуя прилив веселья, сказал Иван и засмеялся, видя, как вытягивается теткино лицо.
Ванюшка,— уже просто произнесла это имя тетка и заплакала.— Не пожалела тебя жизнь-то. Эк разделала…
— Ничего;.. Еще поживем,— бодрясь, ответил Иван.
Тетка беззастенчиво, как это умеют делать деревенские старые люди, с грубой откровенностью рассматривала его синие шрамы, подбитую сединой бороду, втянутые щеки.
— А и постарел же ты,— с горечью сказала она.
— Ты говори другое — как жив остался! — без обиды ответил Иван.— Нашего брата полегло куда там! А я что… я ничего… Дядя-то где?
— А! — горестно махнула рукой тетка.— Чах, чах и присох. Вот уж три года, как на правде… Ну, да чего я тебя томлю-то. Идем-ка, уж не знаю, чем тебя и уго-стить-то…
Пока она доставала из печки еду, Иван раскрыл чемодан и бережно, на обеих руках, поднес ей фланелевый отрез на платье.
— Ну спасибо,— заулыбалась беззубым ртом тетка,— не забыл, стало быть, меня.
— А вот это сестренкам. Где они? — Он им тоже привез по отрезу, но штапельного, повеселее на глаз.
— Анна замужем. В Ольховке живет. А Шуренка к вечеру явится. В поле она.
Неловко помявшись, Иван все же решил достать подарки, которые привез дяде.
— Не знаю, как уж и быть… Коли нет его, так… и не знаю… Может, зятю отдашь.— И положил на стол полотняную с вышивкой рубаху и кожаный портсигар.
— Больно жирно ему будет. Хватит с него и прота-башника. А рубаху сам носи на здоровье,— распорядилась тетка.
Иван засмеялся.
К вечеру пришла Шуренка, маленькая, раздавшаяся в плечах девушка. Она, конечно, не узнала своего двоюродного брата и долго отчужденно присматривалась к нему.
— Чего ты? — наконец не выдержал Иван.
— Изменились вы очень… На карточке совсем другие,— ответила Шуренка и повела головой на простенок, где в большой раме теснились фотографии.
Иван подошел поближе к простенку и в сумраке наступившего вечера отыскал свою карточку. Снят он был с женой. В белом платье, стараясь быть строгой, сидела она на стуле. Но не удалось ей сохранить серьезность. Уголки губ дрогнули от улыбки. И такими, чуть вздернутыми, они и остались. Иван стоял рядом с ней, торжественный и смущенный. Фотографировались они вскоре после свадьбы… «Эх, Груня,— вздохнул Иван, глядя на беспечальное лицо жены,— не думал, не гадал я, что так у нас обернется…» Чувствуя, что от таких дум у него начинает теснить сердце и на глаза навертываются слезы, он отошел к окну. Стал смотреть на гаснущий закат, лежащий багровыми отсветами на крышах, на стволах берез, на пыльной дороге. Понемногу успокоился и хотел было уже отойти от окна, но, пристально вглядевшись в идущего по улице человека, узнал в нем Василия Никитина и удивленно подался вперед.
Василий шел усталой походкой, присутулив спину. Тяжелые кулаки недвижимо свисали к земле. Выгоревшая кепка с большим козырьком темнила лицо.
«Постой, постой,— собираясь с мыслями, подумал Иван,— неужели все же это был он?» И вспомнилась война. Киев. Крещатик. И как по Крещатику немцы гнали колонну военнопленных. И в этой колонне был он, Иван Касимов. Он шел, опустив голову, думая свою тяжелую думу. Но в какую-то минуту чем-то отвлекся и совершенно неожиданно вблизи увидал Василия. Он был в конвое, в немецкой форме. Сначала Иван не поверил своим глазам. Подумал было, что это просто схожий с Васькой солдат. Он шел от него шагах в пяти, с автоматом. «Да нет, не может того быть,— подумал Иван, неотрывно глядя на конвоира,— неужели он? Васька Никитин, односельчанин, с которым в далеком детстве и в хоронушки играл и рыбу ловил?»
Тогда было все вместе, все пополам. Неподалеку от деревни протекала узенькая речонка Рыбинка. И верно, рыбы в ней было много. Так много, что если речку перегородить и поставить в проход раму, то каждый день можно доставать по ведру мелочи. Можно бы и крупную ловить, но у ребят вместо сетки была мешковина, и крупная рыба, не входя в ловушку, либо перепрыгивала гать, либо уходила обратно. Сладкой мечтой того времени была сетка. Но купить ее было не на что. И ребята строили планы: вот когда они вырастут, уж тогда-то… Но когда выросли, их дружба пошла на развилку. Иван недолго ходил в парнях. Женился. Василий же еще лет пять после этого куражился. Заигрывал с девчатами. Но, женившись, остепенился. За год до войны у него появился сынишка. И не раз, проходя мимо никитинского дома* видел Иван, как Василий то с любовью следил за ползунком, то гордо похаживал по двору, неся его на плече.
Первым на фронт ушел Иван Касимов. А через месяц снял волосы и Василий Никитин. Воевали, ничего не зная друг о друге. И встретились. Хотя большой уверенности, что тот конвоир — это Васька Никитин, у Ивана не было. Разобраться получше мешала пыль, которая стояла над колонной, голод, который затягивал туманом глаза, да и то, что конвоир вдруг отскочил назад и уже больше не приближался, а оглядываться было нельзя. Постепенно, с годами, все это забылось. Но теперь вспомнилось. «Неужели тогда был Васька?» — подумал Иван, провожая взглядом сутулую спину Василия.
— Что, и Василий Никитин живым, здоровым с войны вернулся? — спросил Иван.— Он это вроде идет?..
Тетка подошла к окну. Выглянула.
— Он…
— И давно?
— А как война кончилась, так и заявился.
— Интересно.
— А что?
— Да так… Ну, и как он живет?
— А ничего. Бригадиром работает. Старательный…
— Помнится, сынишка у него был?
— Еще двоих нарожал. Тот уже в район в школу ездит. Нашу кончил…— И, посмотрев на Ивана, тетка вздохнула.
Ночью Касимов долго не мог уснуть. Ворочался с боку на бок. Все думал о Василии Никитине: «Неужели это был он? Тогда как же все у него обошлось? Скрыл, что ли?..»
Заснул Иван с мыслью, что непременно должен его повидать. Сон был тревожен. Опять его били в лагере. Гнали в каменоломню. Потом он увидел Груню. И как будто ничего не было: ни войны, ни того, что она вышла за другого,— целовал ее и плакал, что наконец-то встретил…
Проснулся рано. Шуренка еще спала. Тетка гремела на кухне ведрами. Словно его подгоняли, Иван торопливо вышел из дому. Солнце еще не всходило. В ровном, спокойном свете стояли дома, деревья. Неподвижно лежали на небе узкие розоватые тучки.
Было тихо в этот ранний час и на полях. В серой, одноцветной мгле плыл сонный лес. Над речкой висел белый туман, и Рыбинка казалась широкой, многоводной.
Иван шел краем поля. Глядел на яровые. Они были хороши. Строчки уже давно смешались, и теперь разливное море хлебов чуть слышно шуршало, раскачиваясь на тихом ветру.
Из деревни донесся удар в рельс. Легкий прозрачный звон пролетел над полями и затих вдали. И в ту же минуту небо начало алеть. Разгораться. Взмыли ввысь жаворонки. Поднялось большое красное солнце.
Иван сел на развилке дорог и стал ждать. Ему хотелось с глазу на глаз встретиться с Василием, так, чтобы никто не мешал. Не шутка заподозрить зря человека в таком деле!
Прошло немного времени, и на дороге показались люди. Затарахтела телега. Заржал жеребенок. И, опережая всех, трюпкой рысцой поспешил конный. Еще не видя его лица, Иван почему-то догадался, что это Василий, и встал, ожидая, когда тот с ним поравняется.
Василий приближался. Он смотрел на Ивана, но, видимо, не узнавал. Он мог бы даже проехать мимо. Тогда Иван позвал:
— Василий!
И тут произошло то, что мучило Касимова и что должно было произойти, если его догадка верна. Василий, перегнувшись с коня, всмотрелся в стоящего посреди дороги человека. Смуглое, одубевшее на ветрах его лицо стало медленно покрываться серым смятенным налетом, словно бы пылью. От напряжения на глазах у него выступили слезы. Перехваченным голосом, пытаясь улыбкой скрыть свое замешательство, он спросил:
— Никак ты, Иван?
— Я,— не отрывая взгляда от его оробевших глаз, ответил Касимов.
Василий засуматошился, не зная, говорить ли с коня или слезть. Слез. И, чтобы хоть немного прийти в себя, стал заправлять выбитую на глаза коню челку под уздечку. Заправил. И только уже после этого, несколько раз коротко передохнув, подошел к Ивану.
— Здравствуй, — сказал он, хотел было подать руку, но только дернул ею и не подал.
— Здравствуй,— медленно ответил Иван.
— Надолго?
— Думаю завтра обратно.
— Где же ты? — быстро спросил Василий.
— На заводе.
— Вон как. Значит, к нам не думаешь?
Иван ничего на это не ответил. Со все возрастающей неприязнью глядел на Василия, уверяясь, что это именно он был тогда на Крещатике.
— А ты ничего вроде живешь,— с намеком глухо сказал Иван.— Вроде как бы и все в порядке.
Василий попытался что-то ответить, но замолчал. По дороге шли женщины. Они с любопытством глянули на незнакомого.
— Не хочешь, чтобы разговор наш слышали? — с усмешкой спросил Иван, как только те отдалились.
— Это почему же? — потерянно улыбнулся Василий и тут же озлился: — Чего ты?
— Чего? А ты забыл, как вел меня по Крещатику? Василий коротко, наперехват, вздохнул. Провел рукой по горлу.
— Я так и подумал, что ты видел меня…
— Так это был ты? — Иван приблизился к нему, горячо дыша.— Как же ты мог такое?
— Слушай, Иван…— Василий выдернул из кармана кисет. Рассыпая махорку, потрусил на бумагу.— Сядем… Давай сядем. Идем-ка, идем! — Василий двинулся к обочине дороги.
— А мне и тут с тобой не о чем говорить!
— Нет… подожди. Вот, видишь ты… ну, как тебя…— Не закурив, Василий сунул кисет в карман вместе с бумагой.— Я ведь сбежал оттуда. В партизанах был…
— Как же ты попал к ним?
— К партизанам? А убег!
— К немцам!
— А! В плен попал я. Били там, Иван. Голодом изничтожали… А тут еще наши, которые к ним переметнулись. Газеты приносили. А в газетах-то России уже и нет. Все под немцем. Все пропало. А они говорят: «Ты мужик здоровый, чего тебе зазря погибать, коли все пропало-то?» Ну и не устоял я от такого ужаса. А сколько там погибло, Иван, в душегубках, ты б знал…
— Знаю…
— Что, и ты был там?
— Не обо мне речь! — дергая щекой, крикнул Иван.— О себе говори!
— Да ведь что ж говорить… Жить хотелось, Иван! Все мечтал: домой вернусь. Стеша здесь. Сынишка… Поимей ты это в виду… Только жить начал, и война… А в партизанах я больше году был. Медаль дали… Ты вот спроси кого, как я работаю. Всяко бывало, и уходили люди с деревни. Житье было прямо хуже некуда. А я тут. Я никуда, Иван. И на трудодень ничего не давали. Все равно не ушел… — торопливо набрасывая слова, говорил Василий. — И никто на меня не в обиде. Вот кого хочешь спроси…
— Чего ж ты не открылся, не сказал партизанам? — с презрением глядя на Василия, спросил Иван.
— А как скажешь-то? Поверят, что ли? Время-то какое было. Лучше одного шлепнуть, хоть и безвинного, чем под риск сотни людей ставить…
— И в деревне скрыл?
— Засудили бы,— страдальчески улыбнулся Василий.— А за что? Враг, что ли?
И наступила такая тишина, будто все онемело вокруг. Потом откуда-то, словно через потолок, понеслось слабое журчание жаворонка. И снова все стихло. Молчал Василий. Ни слова не говорил и Иван. Он зналт чего от него ждет этот замученный своей виной и совестью человек. Ждет, чтобы он простил его. Ведь росли вместе… Не таились друг от друга… И сейчас он открылся…
– Ну, а как же ты по документам следы свои замел? — уже не так сурово спросил Иван.
— Сказал, что бежал с лагеря. Тогда много таких было.
— Но тебя-то среди них не было,— опять посуровев, с горечью сказал Иван.
— Так ведь… А! — устало махнул рукой Василий.— Только скажу тебе одно, Иван: лучше б мне сто раз сдохнуть, чем жить такой жизнью. Вот, думается, и амнистия была. Простили тех, кто куда виноватей меня, а все равно спокоя нет. А я о тебе ведь не было того дня, чтоб не думал. Тогда-то я тебя хорошо разглядел… Потом прошел слух, что ты умер. Думаешь, легче мне стало? Все равно спокоя не было. Другой, может, кто видал меня… «И прости-прощай, село родное! В края дальние пойдет молодец…» — невесело улыбнулся Василий.
— Что это? — силясь вспомнить давно слышанные слова, спросил Иван.
— А в школе-то учили. Помнишь? — весь как-то посветлев, ответил Василий.— «Я куплю себе косу новую. Отобью ее, наточу ее…»
И Иван вспомнил. Из какого-то далекого далека .до него донесся звонкий, захлебывающийся от восторга голос Васятки Никитина. Припомнилось и то, что Васятка всегда легко и радостно заучивал стихи. И чувствуя, как слеза закипает в сердце, Иван, сдвинув брови,, глухо сказал:
— Не надо.
Василий робко мигнул и замолчал.
— Ну что ж,— в раздумье оглядывая костистое лицо Василия, сказал Иван.— Прощай! — И, опустив голову, пошел к деревне.
— Заходил бы к нам! — донесся до него зазывный, виноватый голос. Но Иван не обернулся, только махнул из-за спины рукой.
Уже позднее, поднявшись на взгорбок, оглянулся. И замер. Перед ним всюду, насколько хватал глаз, лежала прекрасная в своей умиротворенности земля, в зелени, в солнце, с синей водой, с задумчивым лесом, с петлявшей среди полей бесконечной дорогой. И по этой дороге, опустив поводья, ссутулив спину, медленно ехал на коне Василий.
«До последнего часа своего будет мучиться,— сурово глядя ему вслед, подумал Иван.— Да, тот, кто хоть раз оступился в таком деле, нет тому прощения. Будто мне меньше хотелось жить, чем ему. Жизнь-то каждому по одной штуке дается. Конечно, и то надо понять: не будь войны, так бы и прожил честным Василий. А тут не выдержал, смалодушничал… Вот и терзается».
Дома никого не было. Иван поел молока с картошкой и отправился на могилу матери. Долго он ходил от креста к кресту, от холмика к холмику, прежде чем нашел ее. На слинялой дощечке еле различимо было: «Варвара Касимова. Род. 1889, ум. 1943». Крест похилился. Холмик зарос травой. В изголовье кудрявилась березка. Иван оборвал траву, оставил голубеть анютины глазки. Постоял с обнаженной головой. Послушал в кладбищенских кустах веселое пение птиц. И пошел домой, унося на сердце тихую, задумчивую грусть.
Длинным показался ему этот день. У стены сарая были свалены березовые чурбаки. Он переколол их. Сложил в клетку. Натаскал из колодца воды. Полил капусту. А солнце еще только-только встало над головой. «Надо бы сегодня ехать… чего я тут?» — удрученно подумал Иван, не зная, куда себя деть.
На полдник пришла тетка. И опять он остался один. Выручил сон. Прилег на часок, а проспал до вечера. После сна болела голова. Он открыл окно. По небу шли тучи, натягивая к ночи дождь. Дорогу переметал ветер, качал березы.
Опять пришла тетка. Стала накрывать на стол для ужина.
— Родни-то, считай, никого и нету,— вздыхая, говорила она,— кто помер, кто с войны не вернулся. Разъехались кто куда. Вот Аннушка: уж год не видала ее, и глаз не кажет… Значит, так на заводе и мечтаешь прожить?
— А что ж, привык уже. Заводские — народ хороший. Я там как дома у себя.
Запыхавшаяся, прибежала Шуренка. Наскоро поела и стала принаряжаться.
— Куда? — спросила ее тетка.
— А кино сегодня.
Иван обрадовался предлогу скоротать вечер. И тоже пошел в кино.
Клуб находился в старой школе, в которой когда-то учился Иван. С волнением, вспоминая свое детство, он подошел к ней.
Как и обычно в деревнях, еще задолго до сеанса приходят мальчишки. Толкаются, борются друг с другом. Потом приходят парни, девчата. Позднее являются старшие. Места в таких кинотетрах ненумерованные, и поэтому каждый садится там, где хочет.
Касимов сел в заднем ряду. От нечего делать стал смотреть на входивших. Но мало кого узнавал. Молодежь подросла и изменилась. Пожилые состарились. Стариков не было. Вошла Шуренка с подружками, заметила его, но села поодаль. Влетели два мальчонки и, сев па переднюю скамейку, закричали: «Сюда, мама, сюда!» В идущей по проходу женщине Иван узнал Стешу. Она, как ему показалось, стала поменьше ростом, раздалась вширь. Но Иван на нее мало смотрел. Его интересовали ребятишки Василия. Один был в него, до того похожий, будто это сам Васька в детстве. И глазенки такие же бойкие, и на лбу зализ, который, как ни зачесывай, все равно торчит вихром. Про такой вихор говорят: теленок лизнул. «Да, пожалуй, в такую пору мы с ним и дружили»,— подумал Иван, ласково глядя на мальчонку.
Свет погас. Потом осветился экран. За стеной застучал движок. «А чего ж это Василия-то нет? — вчитываясь в надписи, подумал Иван,— Поди, расстроился, а может, занят». И все время, пока смотрел картину, думы о нем не выходили из головы.
От деревни Хорино до станции пять километров. Дорога сначала идет распаханными полями. Потом сваливается в небольшой овражек. Подымается. И тихо входит в лес. В лесу вечная полудрема. Тени густо, одна на другую, ложатся от ветвей, разлапистых метелок, перепутанных крон. Тенькают, перезваниваются невидимые в листве птицы. В поле жарко. Здесь же, в лесу, прохлада. Идти хорошо. Дышится легко. И тишина. Какая тишина! Ударит дятел. Прислушается. Снова ударит. Или всполошенно прострочит дрозд. И улетит. И снова тихо…
Иван Касимов шел лесом, посматривал по сторонам и думал о Василии. Встреча с ним была самым сильным, что взволновало его в родных местах. Вспоминал его пепельно-серые потресканные губы, поблеклые, исстрадавшиеся глаза. «Да,— думал он,— вот уже сколько лет прошло, как кончилась война, а в жизни все еще продолжается. И нет примирения мне с Василием».
Дорога все больше углублялась в лес. Теперь ее уже обжимали высокие замшелые сосны. Стояли они неподвижно, и от этого тишина казалась застывшей навеки. Мелкий ельник густым непролазом выпирал из земли.

 

Из книги: Воронин С.А. “Родительский дом”. Повести и рассказы. М., “Современник”, 1974 г.

Сергей Воронин
(Visited 26 times, 1 visits today)

Прочитайте ещё...