Сергей Воронин “Среди жизни” (1974 г.)

Среди жизни

рассказ

В деревне Вера Николаевна никогда не жила и, до того как приехала в Большево, имела о ней самое общее представление. Знала, что колхозники выращивают хлеб, пасут стада, что на полях работают тракторы, а по вечерам народ собирается в клубе. Вот, пожалуй, и все, что она знала о деревне.
В Большево Вера Николаевна приехала в ясный, солнечный день. Машина, переваливаясь с боку на бок, прошла по избитой дороге, мимо новых домов, с белой, не успевшей потемнеть щепой. Вера Николаевна еще в райцентре узнала, что эта деревня в войну была «под немцем», дважды горела, но теперь отстроилась и стала даже лучше, чем была. Почему-то Вере Николаевне казалось, что эта деревня большая, дома утопают в зелени. На самом же деле деревня оказалась маленькой, на голом месте. И в палисадниках не было зелени. Лишь в стороне, на пологом бугре, росли высокие красивые деревья. Вокруг деревни лежали зеленые поля, желтые полосы созревшей ржи, огороды. Там и сям работали люди, но их было так мало, что становилось непонятно: неужели они могут управиться с этой большой, просторно раскинувшейся землей? В конце деревни виднелся мостик. Там протекала река, но из машины ее не было видно, и лишь можно было догадаться по густым ракитам да по визгу и крикам ребят, что там речка.
Шофер подвел машину к высоким деревьям. Дубы и ясени расступились, открыв кусты боярышника и сирени. За ними стоял новый дом. Над крыльцом висела надпись «Школа».
Вера Николаевна рассчиталась с шофером и, прижимая одной рукой к груди ребенка, держа в другой чемодан, вышла из машины. И такой тишиной, таким миром повеяло на нее от вековых дубов, устремивших в небо свои могучие кроны, от солнечных зайчиков, пестро перебегающих в тенистой траве, от щебета невидимых в густой листве птиц!
Дверь открыла босоногая пожилая женщина, повязанная черным платком. Это была Настя, школьная уборщица. В войну она потеряла мужа и сына. Увидав молоденькую учительницу с грудным ребенком, Настя несколько секунд растерянно глядела на Веру Николаевну. Ей почему-то казалось, что приедет пожилой человек, строгий, похожий на Павла Петровича, который когда-то учил ее в церковноприходской школе. А тут чуть ли не девочка, да еще с ребенком. На нее доверчиво и робко смотрели ясные глаза. Особым чутьем человека, испытавшего много горя, Настя почувствовала горе и у этой приехавшей. И сразу приняла ее в свое сердце, давно никем не занятое.
Она взяла чемоданчик и повела Веру Николаевну в конец коридора, где находилась комната для учителя.
От дверей и полов пахло свежей краской. Сквозь приоткрытые двери виднелись черные парты.
Небольшая веселая комната выходила окном в парк. Сквозь просветы деревьев далеко внизу сверкала речка. На ее берегу паслись гуси. Вот один из них замахал крыльями и побежал к воде, выставив грудь вперед. За ним, махая крыльями, побежали другие. Все кинулись в реку. От воды взлетели брызги.
В комнате у окна стоял простой, грубо сколоченный стол, по сторонам от него — две табуретки и вдоль стены на козлах — топчан. Вера Николаевна присела на топчан и стала кормить проснувшуюся Надюшку. Настя, сложив на груди руки, задумчиво смотрела на ребенка.
— Где же муж-то?— спросила она.
Вера Николаевна вздрогнула и, отведя взгляд в сторону, ответила:
— Умер.
Настя вздохнула, горестно покачала головой:
— А родные-то есть?
— Отец… Он далеко, на Урале, — тихо ответила Вера Николаевна.
И опять Настя вздохнула, жалостливо глядя на склоненную голову учительницы.
Кто-то, стуча сапогами, пробежал по коридору, и не успела Вера Николаевна прикрыть грудь, как дверь с треском раскрылась и в комнату вбежала загорелая девушка в легком, в обтяжку платье.
— Нашего полку прибыло!— засмеялась она, сверкая крупными зубами, и протянула руку, не сгибая ее в ладони:— Наташа Травина. — И тут же присела на корточки, засматривая в личико ребенку. — Какой маленький!— протянула она так смешно и удивленно, что Вера Николаевна, несмотря на то что относилась настороженно к тем, кто интересовался Надюшкой, невольно улыбнулась. — И чмокает. Ну, скажи, так это у него запросто выходит. — Она взметнула густые ресницы, и Вера Николаевна увидела ее серые чистые глаза. — А я иду на полдень, гляжу, машина к школе свернула; не иначе, думаю, вы приехали. Панкратов еще вчера сказал, что учительша приедет.
Настя, о чем-то вспомнив, торопливо вышла из комнаты. Наташа села рядом с Верой Николаевной и стала весело рассказывать. Поругала какого-то Шабаш-кина, который до сих пор не может прислать кино. Мимоходом упомянула, что Панкратов хороший председатель, но одно плохо — на культурную работу обращает мало внимания, что вот теперь она вместе с Верой Николаевной насядет на него и все-таки заставит отремонтировать клуб.
Пришла Настя. Она втащила тюфяк, и в комнате запахло сеном. Наташа посидела немного и убежала, сказав, что забежит вечером. И верно, вечером она прибежала, в туфлях, в нарядном платье.
— Вечерка у нас. Идемте. Со всеми разом познакомитесь, — сказала Наташа.
Вера Николаевна посмотрела на спящую Надюшку— ее только что выкупали, — перевела взгляд на Настю.
— Иди, иди, — махнула Настя рукой. — Я посижу.
Вечерку проводили в большой избе правления колхоза. Тут в разное время и «крутили кино», и заседали, и веселились. Посреди комнаты на проволочном каркасе висела «молния», лавки были оттиснуты к стенкам, канцелярский стол — к печке.
Вера Николаевна села в уголок, окинула взглядом стены, на которых висели плакаты, длинные списки с фамилиями, маленькая, в развернутый тетрадочный лист, стенная газета. Наташа каждого входившего знакомила с Верой Николаевной, говорила, что это учительница, что она только сегодня приехала и что у нее ма-аленький ребеночек. Девчата приветливо улыбались и охотно садились рядом с учительницей. Вера Николаевна с интересом прислушивалась к разговорам, всматривалась в незнакомые лица и думала, что вот с этими людьми ей придется жить долго, может, всю жизнь.
Пришел председатель колхоза Панкратов в побелевшей от солнца гимнастерке, коренастый, легкий на ногу. Он, словно прицеливаясь, посмотрел на Веру Николаевну, потеснил в сторону от нее Наташу и сел.
— Ну, как вам приглянулось у нас?— спросил он и, не дожидаясь ответа, сказал: — Много еще, конечно дело, предстоит работы. — Он пощипал концы белесых усов и замолчал.
— Вы насчет клуба ему, Вера Николаевна, скажите, — вмешалась Наташа.
— То же и Вере Николаевне отвечу, что и тебе не раз говорил, — спокойно сказал Панкратов и пояснил: — Иначе выйдет — на брюхе шелк, а в брюхе щелк, извините за выражение.
— Вот так и всегда, — сказала Наташа.
— А как же? Клуб, конечно дело, неплохо, но ведь пока обходимся, а без телятника хорошего стада не ждать. Так, Вера Николаевна?
Вера Николаевна не знала, так ли, но Панкратов понравился ей своей обстоятельной речью, спокойствием, и она утвердительно кивнула.
— Что же вы соглашаетесь-то?— закричала Наташа. — Все скотине, когда же людям?
— А скотина кому?— засмеялся Панкратов и подбил пальцем усы. — Еще секретарь комсомольской организации называешься, понимать надо! Вот, Вера Николаевна, воспитывать ее вам придется.
Заиграла гармонь. Ребята подхватили девчат и начали их кружить. К Наташе подошел светловолосый парень. Она взглянула на него и тут же отвернулась. Парень потоптался, покраснел и отошел.
— Чего Ваську-то мучаешь?— сказал Панкратов.
Наташа ни слова не ответила и ушла.
— Черт ее знает, что за характер! То за ним бегает, то от него носится. Впрочем, так же и с моей было, — засмеялся Панкратов.
«А у меня так не было. Я не мучила его», — подумала Вера Николаевна. Она поглядела на мелькающие пары и почувствовала, как слезы навертываются на глаза.
— Народ у нас неплохой, — донесся до нее голос Панкратова, — одно слово — труженики. Постепенно и свет проведем. А уж вы помогайте нам. Народ внимание уважает. Лекцию почитайте, побеседуйте… Вот так-то, Вера Николаевна. — Он встал и отошел к группе колхозников, сидевших на канцелярском столе.
Вера Николаевна еще немного побыла и, вспомнив о Надюшке — может, проснулась, плачет, — заторопилась домой, унося в сердце уверенность, что она здесь нужна, что ее ждали.
А ее действительно ждали. До этого в Болыневе школы не было. Ребятишки бегали за пять километров. Малышей отвозили на лошади. Бывало, зимой ребята помораживались. И все рады-радешеньки были, когда появилась своя школа. Вера Николаевна была в ней первой учительницей. Уже одно это располагало к ней людей. К тому же безмужняя, с ребеночком на руках… Русский человек жалостлив, а отсюда и добр и приветлив к тому, кого жалеет. И Вера Николаевна быстро стала своей в деревне. Ее уже звали в гости, помогали, если нужна была помощь. Девчата забегали к ней вечерком, нередко приходили и пожилые женщины, иногда приносили пяток яиц, кринку молока, и отказаться от таких подарков было нельзя, потому что обидишь.
И все это было бы хорошо. Но одна неотвязная мысль мучила Веру Николаевну и днем и ночью. Никто не знал о том, что муж ее бросил.
Кто-то сказал: «Любовь живет мало. Привычка — долго». Это сказал тот, кто никогда не любил. Что ж, не хотел любить? И хотел бы, да не умел. Понравилась — разонравилась, вот и вся любовь. И нет уже ласковых слов, и голос не тот милый, нежный — сухим стал, черствым. А тут еще узнал, что она беременна. И нет любви, потому что ее и не было.
Так случилось с Верочкой, студенткой четвертого курса техникума.
«Ах, Андрей, Андрей, что мне теперь делать?» — плакала Верочка.
Не дослушал. Ушел. Разбирайся сама как хочешь.
«Милый папа, я не смогу к тебе приехать. Готовлюсь к экзаменам…» — писала Верочка.
«Ну-ну, чудесно. Желаю тебе счастья!»— отвечал он.
«Бедный отец!»— плакала ночью Верочка. И никак не могла понять, что же такое случилось, как это вышло, что она брошена. За что? За то, что впервые полюбила? За это нужно было ее бросить.? А отец за что обижен? За то, что добрый, за то, что вся его жизнь в ней, в Верочке?
Ей предложили на год отложить государственные экзамены. Она не согласилась. «Буду сдавать вместе со всеми, а потом уеду куда-нибудь поглуше, где никто меня не знает, где никого я не знаю. Новая жизнь — новые люди» — так думала Верочка.
К отцу ехать нельзя.
Она подурнела. Живот у нее поднялся, на верхней губе появились желтые пятна. Такой она вышла на государственные экзамены. Слава богу, никто не смеялся. Сдала. Ночью ее увезли в родильный дом.
А теперь — Большево. И никто ничего не знает. Но самое тяжелое в том, что ей приходится обманывать отца. Он до сих пор и не догадывается о Надюшке. Все зовет к себе Верочку, настойчиво спрашивает в каждом письме, когда же она приедет. В ответ Вера Николаевна писала ему длинные письма, в которых рассказывала о работе, о людях, о том, что непременно приедет в следующем году в отпуск; писала и знала, что не приедет.
Уже шла зима. Все было белым-бело. По ночам от морозов гулко стреляли бревенчатые стены школьного здания. Светало поздно. За ночь в комнате холодало. На окнах расцветали белые папоротники. Вера Николаевна соскакивала с постели, совала ноги в валенки. Топила печь. Пока Настя ставила самовар, успевала уложить вокруг головы тяжелые косы, прибрать комнату. К этому часу просыпалась Надюшка, надо было ее кормить, потом пить чай. На крыльце уже слышались ребячьи голоса. Чуть ли не половина учеников прибегала из соседней деревни. Они толкались, стучали в дверь. И когда Настя впускала их в школу, с криком неслись по кори^ дору, вбегали в класс.
Вера Николаевна придирчиво осматривала себя в маленькое зеркало, целовала Надюшку и, строгая, выходила из комнаты. Такой она появилась перед ребятами.
Класс был поделен на две половины: налево — первоклассники, направо — старшие. Все они дружно здоровались с Верой Николаевной, и начинался урок. Малыши выводили крючки и палочки на тетрадях в косую линейку; некоторые хорошо, некоторые плохо; но все старательно, склонив головы, помогая себе языком. Старшие, как шмели, читая про себя, гудели на весь класс, в то время как Вера Николаевна обходила парты малышей.
Со временем обещали прислать еще преподавателя. Но с учителями было туго, и Вере Николаевне приходилось брать на себя всю школу. Впрочем, она не сетовала. Чем больше работы, тем спокойней сердцу.
Порой приходилось ходить в соседние деревни к родителям своих учеников, мерзнуть, мокнуть, греться у печки — узнавать жизнь многих людей. Перед нею открывался совершенно новый мир, ничего общего не имевший с прежним представлением о деревне. Да, люди пахали землю, пасли скот, но все это было не так-то просто. Теперь она видела, какого труда все это стоило. Круглый год люди жили в заботе об урожае. Но еще мало было машин в МТС, не хватало агрономов, чувствовался недо-хваток в людях — это сказывалось на урожаях, на кормах для скота. Но как бы ни было трудно, люди верили, что жизнь наладится, постучится счастье и в их дом. И эта уверенность помогала Вере Николаевне легче переносить свое горе.
Но думы об отце не давали покоя. Она никак не могла решиться сообщить ему всю правду. И чем больше проходило времени, тем сложнее было его обманывать. Однажды, это было на второй год ее жизни в Большеве, отец написал, что приедет сам к ней в отпуск, коли она никак не может к нему выбраться. Вера Николаевна тут же ответила, чтобы он не трогался с места, что ее хотят перебросить на работу в другой район и они могут не встретиться. Но еще через год стало совершенно невозможно обманывать. И тогда она собралась, поехала к отцу, оставив Надюшку на попечение Насти.
Встреча была радостна и печальна. Снова Урал. Домик на берегу Косьвы и отец. Как он постарел! Совсем седой. От радости не знает, куда ее усадить, и все спрашивает, как она без него жила. Когда-то мечталось, что Верочка окончит техникум и приедет к нему. Выйдет замуж, появятся внуки… И ему станет жить веселее.
Но все, о чем мечталось раньше, теперь никак не могло сбыться. Это, видимо, понимал и Николай Петрович, хотя и не догадывался почему. Он глядел на Верочку и не узнавал в ней прежнюю жизнерадостную девочку. Перед ним была серьезная женщина, правда, ласковая, любящая, но совсем другая, словно что-то ее угнетало… мешало быть прежней…
— Как ты жил?— спросила она.
— Все так же… Работаю… Вот уж когда приедешь совсем, тогда…— И в его голосе слышалась тоска по тому времени, когда Верочка приедет к нему совсем.
Как-то вечером они сидели на лавочке возле дома. Вера Николаевна задумчиво смотрела перед собой. Запустением веяло от всего, на что наталкивался взгляд. Когда-то у отца было хозяйство, как и у многих горнозаводских рабочих: корова, гуси, кролики. Но умерла жена, оставив пятилетнюю Верочку, и Николаю Петровичу стало не до хозяйства. Корову пришлось продать, гусей забить, кролики разбежались.
Николай Петрович мог бы жениться, но жаль было Верочку, да как-то совестно и перед умершей женой. Поэтому каждое утро можно было видеть сутуловатого мужчину, возившего зимой на санках, летом на самодельной тележке худенькую большеглазую девочку. Он привозил ее в детский сад, а сам уходил на завод. Вся его жизнь после смерти жены сосредоточилась на дочери.
— Замуж бы тебе надо, Верочка, — сказал Николай Петрович.
Эти слова застали ее врасплох. Она уже совсем перестала думать о замужестве. Удивленно взглянула на отца, слабо улыбнулась, не зная, что ответить.
— Ведь тебе уже двадцать четвертый год… — Он взял ее руку в свои ладони и нежно погладил. И это прикосновение и участливые слова, чуть было не заставили
Веру Николаевну заплакать и все рассказать. Но она пересилила себя и деланно-равнодушно сказала:
— Еще успею. — И, помедлив, добавила: — Не надо больше об этом…
И так это было сказано, что Николай Петрович понял: какое-то несчастье в любви у Верочки есть.
Она прожила у отца неделю и заторопилась домой. На вокзале они поплакали, расцеловались, и оба не понимали (она — зачем так случилось у нее, он — что же такое произошло с Верочкой), что вот одной надо уезжать, другому оставаться, хотя им лучше бы жить вместе.
— Помни, Верочка, у меня одна ты… — дрогнувшим голосом сказал Николай Петрович и сжал ее руку своей холодной рукой.
И долго потом ей слышался его голос и рука чувствовала холодок его руки. А поезд уже вовсю стучал на стыках, проносился мимо лесов, деревень, гремел на мостах и увозил ее все дальше.
В Большево она вернулась как в родной дом. Надюшка, увидав мать, вскрикнула и с радостным визгом кинулась навстречу. Она повисла на шее, болтала ногами и все целовала и в глаза, и в щеки, и в губы свою мамочку. И что-то рассказывала про кошку. Вышла Настя и тоже как родня расцеловалась с Верой Николаевной. И все пошло по-старому. Вечером прибежала Наташа Травина и весело стала рассказывать, что драмкружков-цы все же выселили Панкратова из конторы, он перебрался со счетоводом к себе домой, но спасибо Анне Ивановне, жене Панкратова, она не пустила их, и теперь он решил отремонтировать клуб. А то как же колхозу без конторы-то? Потом замолчала и, порывисто встав, сказала:
— Выхожу замуж за Василия!
И еще минул год. Наступило новое лето, дождливое, неприветливое. И весна была запоздалая, холодная. Недаром старики говорили: «Прилетела кукушка на голый лес — добра не жди». Колхозники ходили мрачные — на полях погибали хлеба. Панкратов носился из бригады в бригаду, подбадривал людей, но чувствовалось, что он и сам мало верит в доброе дело. Озабочена была и Вера Николаевна. Теперь уже горести этих людей были и ее горестями.
Но август выдался на редкость солнечный. Дожди перепадали только ночами, да и то редко. Началась страда. Вера Николаевна целыми днями пропадала в поле, помогала со школьниками убирать урожай. Панкратов повеселел. Воспрянули духом и колхозники.
Как всегда перед началом учебного года, в Холмах проходила учительская конференция. Вечером все педагоги отправились в Дом культуры. Рядом с Верой Николаевной шагал высокий громкоголосый учитель холмской средней школы Аркадий Сергеевич. Он появился в районе недавно. Про него говорили, что он холост, что любил когда-то девушку, но она умерла. И намекали Вере Николаевне, что неплохо было бы выйти за него замуж ей, человеку тоже одинокому.
— Какая же я одинокая? У меня дочь, — отвечала Вера Николаевна.
Но все же пришлось познакомиться.
— Очень приятно, — густым голосом сказал Аркадий Сергеевич. И весь вечер не отходил от нее. Разговаривал.
Когда Вера Николаевна уезжала домой, он проводил ее до автобуса и долго махал шляпой. Ничего особенного в этом знакомстве не было, но и конференция, и вечер в Доме культуры, и веселые разговоры учителей оставили в сердце приятное чувство.
Спустя неделю Вера Николаевна опять поехала по делам в Холмы и там встретила Аркадия Сергеевича.
— Видали нашу школу?— спросил он. — Нет? Стыдно. Сейчас же идемте смотреть. Только что приняли от строителей.
Школа была кирпичная, в два этажа, со множеством окон.
— Переходили бы к нам. Что вы там одна? — сказал он.
— И там нужно работать, — ответила Вера Николаевна, спускаясь по широкой каменной лестнице.—В этом году обещали прислать еще одного учителя. Веселее будет.
— Может, мне туда к вам перебраться?
Вера Николаевна ничего не ответила. Они вышли на улицу. Мимо промчались тяжело груженные зерном машины. Ветер погнал пыль. Аркадий Сергеевич схватил Веру Николаевну за руку и перетащил на подветренную сторону.
— А все-таки я, пожалуй, к вам приеду, посмотрю вашу школу, — сказал он.
— Приезжайте, — ответила Вера Николаевна. Ей нравилось слушать его густой голос, замечать, что она ему нравится, и знать, что это знакомство ни к чему особенному не обязывает. Простые товарищеские отношения.
Аркадий Сергеевич держал себя свободно, говоря о себе, подтрунивал над своей холостяцкой жизнью. У него была привычка, рассказывая, пристально смотреть в глаза собеседнику, словно проверяя, все ли тот понимает. Вера Николаевна несколько раз встречалась с ним взглядом, но от этого не испытывала неловкости — наоборот, становилось весело. Глаза у него прятались в густых черных ресницах, и хотя были светлые, но когда он щурился, то казались тоже черными, по-особенному теплыми.
Он заставил рассказать Веру Николаевну о себе. И она рассказала о своем детстве на Урале, об одной женщине, эвакуированной в войну из Ленинграда учительнице, которая, собственно, и привила ей страсть к педагогике. О том, как училась в техникуме (какие это были славные годы!), но ни словом не обмолвилась о своей любви.
— Я слыхал, у вас муж умер?— спросил Аркадий Сергеевич.
Вера Николаевна напряженно посмотрела на него.
— Он жив. Но я всем говорю, что умер.
— Я, наверно, плохо сделал, что спросил вас об этом?— после некоторого молчания сказал Аркадий Сергеевич.
Вера Николаевна чуть приметно пожала плечами и ничего не ответила.
Молча они дошли до автобусной остановки.
— Так я к вам приеду, — сказал, прощаясь, Аркадий Сергеевич.
— Зачем?— трезво спросила Вера Николаевна.
— Это я вам там скажу…
Но он в ближайшие дни не приехал. А потом начались занятия в школе. Опять стало много работы, и все реже Вера Николаевна вспоминала Аркадия Сергеевича. Но главное, что заставляло ее не думать о нем, — прошлое. Человек до тех пор доверчив, пока не обманут. И постепенно вернулся тот прежний покой, который она так ценила и берегла.
Но покой — вещь неустойчивая. Однажды, сидя в комнате, она увидела в окно Аркадия Сергеевича. Широко шагая, обходя стороной лужи, он шел по дорожке к школьному зданию.
Вера Николаевна в замешательстве поправила волосы, прибрала на столе и взяла на руки Надюшку.
Еще в дверях он заговорил своим густым голосом:
— Не ругайте меня, Вера Николаевна. Приехал бы непременно раньше, но заболел. Две недели провалялся…
И верно, он похудел, глаза у него стали больше, и весь он показался Вере Николаевне выше. Она смотрела на него, что-то отвечала, совсем не замечая, что ее рука слишком долго находится в его ладони.
Он пробыл у нее весь день. Качал на ноге Надюшку, рассказывал смешные сказки про зверей. Надюшка смеялась. После обеда они пошли к речке и там втроем глядели с моста на бегущую воду. По реке плыли желтые листья. И хотя ничего значительного не было сказано в этот раз, все же эта встреча заставила Веру Николаевну с теплотой думать об Аркадии Сергеевиче.
Вскоре он еще раз приехал.
— Я ненадолго, — сказал он. — В следующее воскресенье день моего рождения. Приезжайте.
Она внимательно взглянула на него. Было в его глазах что-то такое, что нельзя было отказать. И Вера Николаевна согласилась.
Она приехала к нему и была единственной гостьей. В комнате было все прибрано. Посредине стоял стол с вином и закусками. Аркадий Сергеевич помог ей раздеться и, не выпуская руки, провел к окну.
— Вас не должно удивлять то, что гостей больше не будет, — сказал он. — Так для нас лучше. Я хочу вам много сказать. От вас будет зависеть мое второе рождение…
Вера Николаевна почувствовала, как кровь приливает к щекам, как сердце отчаянно забилось…
— Будьте моей женой, Вера Николаевна, — и тихо и ласково сказал Аркадий Сергеевич.
И то, что она наедине с ним, и что накрыт стол, и слышит чуть ли не те же слова, — все это напомнило ей то давнее, что когда-то сломало ей всю жизнь. Она порывисто встала. Ей нельзя оставаться ни минуты! Ей надо сейчас же уйти!
— Вера Николаевна! — Он испуганно смотрел на нее. — Я ничем не хотел вас обидеть… Ради бога, простите, если я… — Ему было страшно, что она не поймет его и убежит. И поэтому он говорил все, что приходило на ум, лишь бы убедить ее, что он хотел только хорошего, что он любит ее, сделает все, чтобы ее жизнь была счастлива, что ему без нее будет очень плохо…
Она слушала его, понимала, верила ему и все-таки оставаться не могла.
— Мне надо подумать… Это все так внезапно, — торопливо говорила она в замешательстве. — Проводите меня. Мне надо домой.
И всю дорогу с Холмов и всю ночь она думала. Если бы кто знал, что ждет ее впереди? Как сложится с ним жизнь? Никто ничего не знает. Разве Андрей не нравился, разве она не любила его? А чем все кончилось? И поэтому страшно. У нее сейчас есть свой мир: дочка, школа, добрые, милые люди в колхозе. И все спокойно… А тут кто знает?.. Второго такого удара не перенести.
Так и не решив ничего, Вера Николаевна просидела всю ночь. А днем произошло событие — приехал отец!
Он больше не мог жить в неизвестности. Он догадывался: с Верочкой что-то случилось, она что-то скрывает, — и, ничего не сообщив, без предупреждения, приехал к ней.
За эти два года он еще больше состарился. Стал ходить мелкими шажками, все реже подымал глаза от земли.
У школы было тихо. Шли занятия. И только одна девочка лет трех, с двумя беленькими косицами, худенькая, большеглазая, играла у крыльца. Николай Петрович остановился возле нее. Поставил на ступеньку чемодан. Девочка подняла голову… Она удивительно была на кого-то похожа! На кого же? Николай Петрович с интересом всматривался в ее лицо и вдруг вспомнил: вот такой же была маленькая Верочка, еще при жизни жены! И глаза такие же веселые, если даже она и не смеялась, и носишко такой же вздернутый, и губенки…
Сердце сжалось и сильно ударило. Николай Петрович взялся за грудь.
Из класса донесся ясный голос Веры Николаевны: «А Витя Петров нам скажет»… Но что скажет Витя Петров, этого уже Николай Петрович не слышал.
— Ты чья?— тихо спросил он, зная уже, чья эта девочка.
Надюшка, привыкшая к людям, к тому, что с ней часто играют и взрослые и ребята, спокойно ответила:
— Мамина…
— Это так… Но кто мама? Как ее зовут? — Николай Петрович волновался, говорил отрывисто? И Надюшке стало страшно незнакомого человека, с седыми бровями, с морщинистым лицом. Она подхватила с земли лопатку и попятилась, не сводя со старика глаз.
— Подожди, девочка, — еще больше взволновался Николай Петрович и убрал руки за спину, показывая этим, что он не хочет ничего плохого сделать Надюшке. — Маму твою зовут Вера Николаевна?
Надюшка коротко дернула головой и насупленно поглядела.
— О господи! Так ведь я ж твой дедушка… Тебе мама говорила про дедушку?— Он опустился на ступеньку, закрыл руками лицо.
Надюшка так же осторожно, как попятилась, подошла и стала молча смотреть, как плачет ее дедушка. Мама часто про него ей говорила.
Кончился урок. Из класса выбежали ребята. Они пронеслись мимо Николая Петровича, потом остановились, стали глядеть на него. Тогда он поднялся, взял за руку внучку и сказал:
— Веди к маме!
И вот они сидят и разговаривают — отец и дочь. Надюшка на коленях у дедушки.
— Зачем же ты скрывала?
Что ответить? Стыдно было… Жалела… Но Вера Николаевна молчит и плачет. Заплакала и Надюшка, думая, что дедушка обижает маму, запросилась к ней на руки.
— Я ведь не чужой тебе…
— Прости, папа… прости… Так тяжело было…
Он простил. Кто любит, тот прощает.
Зазвонил звонок. Перемена кончилась. Надо идти на урок.
Вечером, когда уже легла спать Надюшка, они долго сидели и говорили.
— Как ты думаешь дальше жить?— после молчания спросил Николай Петрович. — Может, теперь ко мне поедешь?— А в голосе слышится прежняя жалостная нотка: «Что я там один-то?»
Спит Надюшка. За окном шумит в дубах ветер. Ночь.
— Хорошо, папа… я поеду…
Да, теперь можно ехать — отец все знает. И незачем жить врозь. Отец уже стар. Надо же и его пожалеть.
— Ну вот и хорошо!— обрадовался Николай Петрович. — Значит, завтра начнем потихоньку и складываться.
Это было сказано так просто и уверенно, что никаких сомнений не могло быть: она отсюда уедет. Как странно получается в жизни! Еще утром не знала, что ответить Аркадию Сергеевичу, но только стоило дать слово отцу, как стало ясно, что не так-то легко ей будет расстаться со всем дорогим, что окружает ее здесь. Жаль школы, ребятишек, к которым уже привыкла. Жаль Наташи Травиной, Панкратова, всех людей Большева, таких простых и хороших. Жаль Аркадия Сергеевича. Теперь уже она могла себе четко сказать, что без него ей будет скучно, что, пожалуй, она его любит. И заплакала, подумав, что со всем этим ей придется расстаться.
— Что с тобой, Верочка?
— Так просто… вспомнилось все…
На другой день она поехала в Холмы, в роно, проситься, чтобы ее отпустили.
Николай Петрович остался с Надюшкой. Он не отходил от внучки. Баловал. Играл. Опыт у него был: когда-то такую же вынянчил. Верочку. Радовался, когда внучка доверчиво прижималась к нему. И все думал: «Почему остаются безнаказанными люди, ломающие жизнь человеку? Кто дал им право так поступать? Разве жизнь человека — забава?»
Еще засветло Вера Николаевна вернулась. Сначала и слышать в роно не хотели, чтобы ее отпустить, — не было замены. Потом нашли сразу двух учительниц и разрешили уехать.
Начались сборы. Настя плакала, помогая увязывать вещи. Забежала Наташа Травина с маленьким ребеночком на руках. И тоже всплакнула, но тут же засмеялась, стала весело рассказывать, какой у нее хороший сынишка:
— И так это он запросто смотрит на меня, ровно все понимает…
Заходили пожилые колхозницы, жалели, что Вера Николаевна уезжает, и уходили, оставив пяток яиц, банку сметаны, подорожники. Пришел и Панкратов.
— Было б в моей власти, — сказал он, — ни за что бы не отпустил. Еще неизвестно, будет ли другой человек, как вы. — Помолчал и добавил:—Повезет вас шофер.— Это была неслыханная доброта с его стороны. Новую, недавно купленную полуторку он берег пуще глаза.
Надюшка хлопотала больше всех. Тащила дедушке своих матрешек, тряпочки, черепки, стеклышки, и все это надо было класть в чемодан. Дедушка клал.
Он ни в чем не отказывал внучке.
— Всего мог ожидать, но не думал, что вы уедете, не попрощавшись со мной, — неожиданно раздался густой голос в комнате.— Даже не сказали, что уезжаете…
Николай Петрович оторвался от чемодана и увидал высокого человека, стоявшего у порога. Человек был бледен, нервно улыбался и не сводил глаз с Верочки.
— Дядя Аркаша, мы уезжаем!— весело закричала Надюшка и потянула его за руку, чтобы он посмотрел, сколько у нее игрушек.
— Подожди, Надюшка, — остановил ее Николай Петрович, с волнением глядя на незнакомого человека.
Вера Николаевна жалко улыбнулась, и вдруг слезы потекли у нее по щекам. Так она и смотрела на Аркадия Сергеевича сквозь слезы.
— Теперь уже поздно говорить,— сказала она. — Это мой папа. Я уезжаю к нему…
— Он обо всем знает?— спросил Аркадий Сергеевич, не глядя на отца. — Вы против?— Теперь уже он посмотрел на него в упор. — Значит, вы так сами решили, — сказал Аркадий Сергеевич и опустил голову. — Что ж, прощайте. — Он посмотрел на нее полными печали глазами. — Полюбил я вас на всю жизнь… Но, знать, не судьба…— Он грустно улыбнулся, отдал всем общий поклон и вышел.
— Кто это?— спросил Николай Петрович.
Вера Николаевна не ответила. Она смотрела в окно. У нее по щекам текли слезы.
Аркадий Сергеевич уходил не оглядываясь.
— Верочка, ты любишь его?— Николай Петрович подошел к ней.
— Не знаю… ничего, папа, не знаю… Мне очень тяжело…
— Не понимаю, кто тебя научил таиться от меня? Ты не спросила в первый раз и сейчас скрыла… Мне трудно что-либо тебе посоветовать, но ведь не все же мерзавцы. Есть же люди порядочные…
В дверях появилась Настя с красным от слез носом.
— Я ничего не могу сказать об этом человеке, но он тебя любит, и, кто знает, может, найдешь свое счастье…
— Да что уж говорить… Хороший человек, и зря вы обижаете его, — сказала Настя.
Вошел шофер, тот самый Вася, за которого вышла замуж Наташа Травина.
— Машина готова, — сказал он. — Какие вещи выносить?
Николай Петрович сердито посмотрел на него и продолжал:
— Ты должна остаться тут. Я ничего не знал. Поживи и, если увидишь, что это не тот человек, тогда…
У крыльца послышались ребячьи голоса. Через минуту в комнату тихо, как к тяжелобольному, вошли те, кого она учила. Удивленно, не понимая, зачем уезжает от них учительница, они смотрели на Веру Николаевну синими, серыми, карими глазами.
— Вы что, ребята?— заметив их, спросила Вера Николаевна.
— Попрощаться пришли, — сказала девочка и отвернулась, пряча слезы.
И трудно сказать: слова ли отца, разлука ли с Аркадием Сергеевичем, которого она полюбила, жалость ли к этим детям, а всего скорее все вместе заставило ее переменить решение. Но она не успела ничего сказать.
— Это кто же вам наговорил, что она уезжает?— сердито спросил Николай Петрович. — Это я уезжаю!
Лица ребят посветлели:
— Правда, Вера Николаевна?
Сквозь слезы она улыбнулась. И ребята поняли, что это правда.

 

Из книги: Воронин С.А. “Родительский дом”. Повести и рассказы. М., “Современник”, 1974 г.

Сергей Воронин
(Visited 11 times, 1 visits today)

Прочитайте ещё...