Сергей Воронин “Дорогие папа и мама…” (1974 г.)

Дорогие папа и мама…

рассказ

Конечно, все дело в моем голосе. Слишком уж он у меня громкий. Я говорю, а другим кажется, будто я кричу. Привычка такая,— в цеху шумно, ну вот и нажимаешь на басы. Я и не хотел, чтобы мальчонка услышал, но, видно, не остерегся, громко говорил, и он все узнал. И теперь нет его. Вот уже три года, как его нет. И вряд ли вернется. Он ушел. А я все жду. Все надеюсь — раздастся звонок, и он войдет. Хотя понимаю — ждать бесполезно. Пропал мальчонка. Именно пропал. Иначе написал нам хоть бы несколько строк. Но он молчит…
Я и не думал, что у нас есть такие барьеры, через которые даже доброму сердцу не пробиться. Всегда полагал: если хочешь совершить хорошее, так пожалуйста, Сколько угодно. А оказывается, нет. Одного доброго сердца мало. К нему надо еще другое доброе сердце, от которого все дело зависит. А другого-то сердца и не оказалось… Только не надо бы мне так громко говорить…
Все началось с того, что я приехал в Кутаиси. Лечился в Цхалтубо. Оставалось всего два дня до конца срока, и я решил наведаться в этот городок. Наши многие туда ездили. На рынок. Это уж как дань всех отъезжающих — купить фрукты: мандарины, «корольки», виноград. Цены там ничуть не дешевле, чем у нас в Ленинграде, но уж так принято.
Вход на рынок через ворота. Вот у ворот-то он и стоял. Лет двенадцать ему было, не больше. На ногах рваные сандалишки, в рубашонке, штаны в носки заправлены. Сразу видно — безотцовщина. Спрашивается, чего торчит у ворот? Чего ему надо на базаре? Подошел к нему. Спросил. Отца, говорит, жду. Ну, отца так отца. Походил я по рынку, купил фруктов. Иду обратно. Стоит мальчонка.
«Где же отец?»
Молчит.
«Чего ж ты молчишь?»
«А вам чего?»
«А того, что ты врешь. Чего тут делаешь?»
Ну, резко, наверно, спросил. Пошел он.
«Да ты постой! — ухватил я его за руку. Он вырвался. Глядит так это зверовато и напуганно.— Ты не бойся. Я плохого тебе не сделаю. Отец, мать есть?»
Молчит. Но не уходит.
«Ну, чего ты молчишь? Ты говори».
«А зачем это вам?»
«Опять двадцать пять! Да я, может, тебе помочь хочу. Родители есть?»
«Отца нет».
«А мать?»
«Бросила меня».
Бросила! Тут не знаешь, о чем и говорить дальше. Что ни скажешь, все невпопад.
«Может быть, есть хочешь?»
«Не…»
«Ну как же «не»… Идем!»
Глянул на меня, словно проверяет, что из этого дальше для него последует.
«Не…»
«Да чего ты боишься? Шашлык закажу. Наверно, не каждый день шашлык-то ешь?»
Усмехнулся. Дернул плечом.
«Идемте».
Ну, там этих столовок, буфетов хватает. Заказал по шашлыку. Я есть и не очень хотел,— уже привык к режиму, но ради него решил и сам пожевать, а то ему неловко будет.
«Как же она тебя бросила?»
«А вам зачем это, дядя?»
«Да жалко мне тебя. Как же она могла допустить такое? Или ты опять врешь?»
«Не… Как отец умер, мы все вместе жили: и Галька с Зиной — это мои младшие сестренки, и я, и она. А потом дяденька стал к ней ходить. Не полюбил он чего-то нас, и она отдала и сестренок, и меня в детдом. А я убежал оттуда. И сказал ей, каждый раз буду убегать к ней. В Сочи мы тогда жили. А потом сюда переехали. Он не хотел меня брать с собой, но я упросил маму, чтобы она не отдавала меня, чтобы я с ней всегда был. Плакала она. Говорила — не отдаст. А сама уехала с ним. Я еще спал, когда они уехали. Проснулся —их нет, и вещей нет. Спросил хозяйку, где они. А она и сама не знает».
«Неужели так и бросила?»
«Так и бросила».
«Может, чанахи хочешь?»
«Не, я много не ем».
«Ну, чаю?»
«Ладно».
«И что же ты?»
«Ничего… На рынок пошел. Кому поднести чего. Разные попадаются, больные, или старые, или такие, кто не хочет сам нести. Мы не воровали».
«Это кто же мы?»
«А нас тут пятеро. В подвале живем».
«А другие откуда?»
«А тоже кто как… Я пойду, дядя».
«Чего торопишься? Может, еще чего хочешь?»
«Не… спасибо, дядя».
«И родных у тебя или знакомых никого?» «Не».
«А в детский дом, ты, значит, никак?»
«Не».
«Что ж, или там хуже, чем на улице?»
«Я пойду, дядя. Спасибо вам».
«Ну, не буду, не буду. Сиди».
Приглядываюсь к нему, и все больше сердечное рас-положение овладевает мною,— и жалко мне его, и помочь не знаю чем. Хороший такой мальчишка. Волосы светлые, носишко шлепочком — этакая лумпетка. Чистый русачок. И глаза живые, с озорнинкой. Глянет на меня, и нет-нет чего-то в них веселое прострочит и на губах улыбка дрогнет. Ах ты, думаю, палец тебе в нос, чем же помочь тебе? Денег оставить, а что ему деньги? Да и нет у меня таких, чтобы его обеспечить надолго. Да и глупость это — дать денег. И так не могу, чтобы вот накормить его и уйти. И уже чувствую, что где-то в душе зреет — взять его к себе. Но это еще только так—• не решение, а предчувствие: жалко мне его, и я отгоняю мысль, чтоб взять…
«Спасибо, дядя. Пойду я…»
«Ну что ж, ладно. Ты вот что,— говорю ему,— ты приезжай завтра в Цхалтубо».
«А зачем?»
«В гости. Денег я на автобус дам. Санаторий «Шахтер». Комната сто седьмая. Как приедешь, так сразу заходи. Только не позднее семи, так, что-нибудь, часов в пять. Ты бывал в Цхалтубо?»
«Нет».
«Ну, найдешь. «Шахтер» недалеко от автобусной станции».
На всякий случай дал ему денег в оба конца,— мало ли что, вдруг разминемся, хотя этого не должно было случиться.
«Приедешь?»
«Ладно».
На другой день жду его. После обеда в комнате у себя сижу. Пять прошло, а его нет. Шесть стукнуло. Нет его. И ругаю уже себя,— надо бы сразу забрать с собой… Пришли товарищи по комнате, с которыми жил. Поставил им вина на прощанье. Выпили. А его все нет. Вот уже и к семи идет. Пора на автобус. Пошел. Провожают меня. Нет его. Вышел к автобусу. Гляжу, бежит ко мне.
«Где ж ты пропадал?»
«А меня не пускали. Я уже давно тут».
«Ну, коли так, поехали. Садись в автобус».
Он юркнул, и там. Едем.
«А куда мы?»
«На вокзал. Уезжаю я,— и тут же, не дав ему опомниться,— я тебя с собой забираю. Нечего тебе тут слоняться».
Он зыркнул на меня глазенками,— что-то и радостное в них и настороженное. И так это неуверенно:
«А где вы живете?»
«В Ленинграде. Где же еще!»
«А чего я буду делать у вас?»
«Чудак человек,— засмеялся я,— да разве я тебя беру к себе, чтобы ты чего делал у нас. Я сам работник. Будешь у нас жить как сын родной. Оденем тебя как подобает быть. В школу пойдешь. Ну, а после школы видно будет, чего делать. Может, на завод ко мне, а то и в институт».
Молчит. Думает. Ну и ладно. Пускай думает.
Приехали к вокзалу. Взял я чемодан да авоську с фруктами. Идем к поезду.
«Давайте помогу».
Дал ему авоську. Тащит, старается. На перроне светло как днем. Пассажиров немного.
«Ну, так как, спрашиваю, едешь или нет? Если едешь, то надо билет покупать. Если нет, то оставайся тут, дуй на рынок. Воровать научишься, водку пить».
«Я с вами хочу… Как сын хочу».
Глянул я на него, а у него глаза темные стали, широкие. А может, у меня потемнело, как он сказал — «сыном хочу».
Ах ты, парень ты мой хороший! Соскучился без родителей. Я к кассе скорей. Есть ли билеты-то? А вдруг нет? Есть! Купил, правда, не в свой вагон, в свой не было. К нему бегу,— времени-то мало осталось. Стоит он возле чемодана и авоськи, и так это осанисто поглядывает на всех, кто проходит мимо.
«Получай билет!»
Взял он его и так улыбнулся, так поглядел на меня, Что я не выдержал, стал сморкаться. Фу ты, думаю, вот ведь какая она, жизнь! Все кажется ладным, пока тебя не касается. Думаешь, как ты живешь, так и все живут, а чуть вглядишься, сколько еще всякого неблагополучия. Ну что бы стоило не приехать в Кутаиси, или хотя бы и приехал, а он куда-либо отлучился, и поди знай, как у него сложилась бы жизнь. А тут, на вот тебе, со мной едет. Теперь уж не пропадет, по прямой дорожке направлю его. Это уж я сделаю. Да и жена поможет.
«Звать-то тебя как?»
«Толя».
«Ну, пошли, Толя, на поезд!»
Сели мы с ним в разные вагоны. Не успел я разместиться, а он тут как тут.
«Папа, постель мне брать или так проваляюсь на полке?»
Во как, папой назвал! Тут уж совсем дожало меня. «Зачем же валяться, бери».
Дал ему деньги. Гляжу на него и даже не по себе стало, до того он плохо одет. Раскрыл чемодан, достал рубашку. Но куда она ему. Утонет. Таких, как его шея, три в мой ворот войдет. Ладно, свитер оказался. Отдал ему. Куртка была из толстой материи, я все в ней на процедуры ходил. Вроде пиджака ему пришлась. На ногах носки рваные, грязные. Носки дал. Ну, полотенце, мыло. Отправил в уборную.
«А что снимешь, выбрось!»
«И рубашку выбросить?»
«Бросай!»
Убежал он, а соседи на меня с любопытством глядят.
«Что ж это, сын ваш?»— спрашивает один, лысый такой.
Ну что ему ответить? Да и зачем? Любопытствует из пустого, сразу видно. Промолчал я. Тогда соседка — она напротив меня разместилась в купе — тоже интересуется.
«Почему же он у вас в таком виде?»
Вижу, все равно не отмолчаться. Рассказал.
«Ой, смотрите, не раскайтесь,— сказала соседка, — как-никак, а он уже испорченный. Получше присматривайте, особенно первое время. А то и ограбить может».
Ушел я. Не терплю таких людей. Сами палец о палец не ударят, чтобы помочь человеку, а вот чтобы смуту внести другому, кто отзывчив, на это их хватает. Стою у окна. Курю. Думаю. Радуюсь, что мальчонку подобрал. Не стеснит он нас. Квартира хотя и малогабаритная, но двухкомнатная. Сын был. Женился. Ушел к жениной родне. Вот его место и займет мальчонка… Вдруг кто-то тихонько в спину — толк. Оглянулся, Толя стоит. Умытый, причесанный, в свитере и куртке. Глаза блестят. Улыбается… Уж больно хорошая у него улыбка оказалась, мягкая, доверчивая.
«Ну вот, все получше,— сказал я,— а как приедем домой, купим по размеру». И так на сердце стало хорошо, как давно уже не было. Так давно, что не помню когда, если и было. Это, верно, потому, что жил хоть и честно и работал как надо, а ничего похожего не происходило. День за днем, месяц за месяцем, то на работу, то с работы, в кино другой раз сходим, в гости, к нам кто придет. Собой жили. А тут вон какой случай. И чувствую, как все родней мальчуган мне становится, и уже радуюсь тому, что не обошла меня доброта стороной.
«Ну что ж, теперь и поесть можно. Пошли-ка. Проголодался, наверно».
«Да нет… Я другой раз дня по два не ел, а нынче сытый. Шофера в санатории накормили. Так что до утра хватит».
«Ну, до утра. Утром мы само собой, а сейчас тоже надо».
В купе, как мы вошли, затихли. Мальчонка сразу почувствовал, что разговор, видно, о нем шел. Остановился в проходе.
«Иди, иди, сынок,— позвал я,—садись смелее, это моя лавка»,— и попросил лысого, чтобы он уступил место.
Доехали мы до Ленинграда хорошо. И все было хорошо. Жена обрадовалась мальчонке, как родному. Да я и не сомневался, полагал, так и должно быть.
Ну, первым делом, конечно, одели его. Все, как полагается, вплоть до школьной формы. Портфель купили, тетрадки, карандаши, ручку. Сводили его в цирк, в ТЮЗ. Рад-радешенек. Как щегол — только и вертит головой туда-сюда. Все ему интересно. Стол ему поставили, за которым он будет делать уроки. Пришел я как-то с работы, гляжу — чего-то пишет.
«Это я, говорит, папа, сестренкам пишу, как мне хорошо у вас».
Повела его жена в школу. Я на работе был. Мне и в голову не приходило, что могут возникнуть какие-то осложнения. Конечно, понимал — мальчонка пропустил год, да и в этом году опоздал чуть ли не на два месяца. Ну и что? Ведь бывает же, что и по второму году другие ученики остаются в том же классе. Но оказалось совсем другая причина. Директор школы — и ведь женщина, вот что непонятно мне,— отказалась его принять, побоялась, что на учеников он может плохо повлиять. Жена и так ей и этак, ну да разве докажешь, если человек не расположен.
«Ладно,— говорю жене,— не расстраивайся. Не одна школа. Есть и другие. Завтра отпрошусь с работы, сам схожу».
И пошел. Мальчонку взял с собой. В другой школе директором оказался мужчина. Объяснил я ему.
«Хорошо, пускай приходит. В четвертый «Б» класс его зачислим, только документы на него принесите».
«Да нет ничего у него»,— говорю.
«А вы сходите в милицию. Пусть хотя бы прописку дадут».
«Это, говорю, можно. Схожу».
Тут же и пошел. Толю отправил домой, а сам пошел. Сначала к паспортистке сунулся, но она говорит — надо к начальнику идти. Пошел к начальнику. Принял он меня. Выслушал и говорит:
«Для того чтобы его прописать, надо вам сначала усыновить его. А чтобы усыновить, нужно разрешение матери».
«Да какое же может быть разрешение, если она бросила его?»
«А этого ни вы, ни я не знаем».
«Как же мы не знаем, если он мне все рассказал?»
«Мало ли что он расскажет. Он, может быть, сбежал от матери».
«Зачем же ему бежать от хорошей матери?»
«Бывает, что и от хорошей бегают. Всякое случается».
«Да где же ее найдешь? Она, может, и фамилию свою сменила».
«А может, она сама уже подала в розыск?»
«А если не подавала и не собирается, потому что ей мужик дороже своих детей, тогда как?»
«Тогда ее искать надо».
«Да как же ее найдешь? Может, она и, верно, фамилию сменила?»
«А вы спокойнее, не кричите».
«Я не кричу. Это уж у меня голос такой. Только где же ее искать-то?»
«Этого я не знаю. Но без разрешения матери нельзя усыновлять. К тому же, может, он из детского дома сбежал?»
«Это сначала сбежал, а потом она бросила его».
«Это все он говорит».
«Да не только он, и я говорю. Вы мне поверить можете? Ведь я и на войне был. И вот уже двадцать лет на одном заводе работаю. Орденом недавно меня наградили. Почему же вы не хотите мне поверить?»
«Вам я верю. А вот ему погожу. У нас на этот счет всякие случаи бывали».
«У меня только один интерес, товарищ начальник, чтобы мальчонка не пропал. Ведь на базаре его подобрал».
«Ну, если бы не вы, милиция подобрала бы его. Не пропал бы. У нас на этот счет государство заботится».
«Но если мальчонка не хочет в детский дом, в семью хочет, и мы хотим?»
«Так я не возражаю, только надо как следует оформить усыновление».
«Так помогите мне! Как же я усыновлю, если не знаю, где его мать?»
«Вы опять кричите».
«Да не кричу я, это от работы такой у меня голос. Извиняюсь. Только мне одно непонятно, что же такого я плохого делаю, что вы не можете мне помочь. Или вам потом будет приятней заниматься с ним, когда он станет преступником?»
«Ну, до этого не допустим».
«Я бы не допустил! А теперь как? Что с ним де-лать-то?»
«К нам приведите».
«То есть как это к вам?»
«Да так, вы не имеете права без документов его держать. Приведите к нам, а мы его определим куда следует».
«Да вы что? Как же я тогда ему в глаза посмотрю. Ведь я же обнадежил его, обещал, что он у меня будет жить. А теперь что же выходит? Обман!»
«Слишком вы доверчивы. Ведь вы же ничего не знаете о нем. Мало ли чего он вам наговорил. А где у вас гарантия? Он поживет у вас какое-то время и сбежит, да еще кое-что прихватит. У нас и такие случаи известны».
«Не сделает он этого. Поверьте мне… Очень прошу, дайте ему прописку».
«Не могу».
«Ну, на мою ответственность».
«В таких случаях я сам за вас отвечаю».
Вышел я от него сам не свой. Домой идти никак не могу. Что там скажу? Как объясню мальчонке, чтобы он понял, если я сам ничего не понимаю? Долго я ходил из улицы в улицу, и вдруг меня осенило. Я снова к начальнику. Повезло, застал его.
«Ладно, я же не возражаю, согласен, можно и к матери обратиться. Искать ее буду, только пусть мальчонка у меня это время живет. Может, за месяц какой ее найдем. Ему в школу надо…»
«Я же сказал вам — так нельзя. Я не хочу отвечать за него и за вас. И вы должны привести его сюда, или я буду вынужден прислать к вам милиционера. Нельзя, поймите вы меня!.. Ну, побудет он в детском доме, найдем мать, и если она разрешит, так разве я возражаю? А так нельзя!»
Ушел я от него убитый. Прямо убитый ушел. До вечера домой не показывался. Ну конечно, явился чернее тучи. Жена сразу поняла. Встревожилась. Прошел я к Толе в комнату. Сидит он за столом, тетради надписывает: «Ученик четвертого класса «Б» Анатолий Васютин». Чуть не сорвался я, чего-то к горлу такое подкатило, что и дышать стало нечем. А он спрашивает:
«Папа, когда в школу, завтра?»
«Завтра, говорю, а теперь пора спать».
Ну, когда он улегся, рассказал я все жене. Заплакала, конечно.
«Неужели поведешь его?»
Что ей ответить? Что сказать? Сам не поведу — придут. Так и сказал. Да, видно, громко…
Всю ночь мы не спали. Так, к утру, задремали немного. И то ли послышалось, то ли на самом деле стукнула дверь. Вскочил я, прошел в прихожую. Сразу увидал — нет Толькиного пальто. В комнату к нему. Никогда постель не заправлял, а тут заправлена. Ушел!
А через день получили мы письмо:
«Дорогие папа и мама!
С приветом к вам Галя. Папа, мы очень просим, забирайте нас к себе. Мама, мы будем слушаться. Мама, как здоровье Толи? Папа, я учусь на четверки, только одна тройка. Папа, мама, возьмите к себе…»

 

Из книги: Воронин С.А. “Родительский дом”. Повести и рассказы. М., “Современник”, 1974 г.

Сергей Воронин
(Visited 4 times, 1 visits today)

Прочитайте ещё...

  • Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.) Прощание на вокзале рассказ Варвару Николаевну провожали родственники— сестры, их дети и зять-художник, муж одной из сестер. Это с одной стороны, с другой — товарищи по работе, по […]
  • Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.)Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.) Наш дом рассказ — До свидания,— сказала Анна Николаевна, и на глазах у нее блеснули недоплаканные, еще не последние слезы. — Счастливого пути,— живо ответил ей новый хозяин ее […]
  • Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.)Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.) Гантиади рассказ Так вот оно какое, Черное море! Громадное, с зеленой водой, с белыми вспышками солнца на волнах, с горячим галечным берегом, с дельфинами — они эластично врезались в […]
  • Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.)Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.) Встреча на Унге рассказ Вот уже пять дней они живут в болоте. Без костра. Без палаток. Они уже не разговаривают друг с другом, и не потому, что перессорились, как это случается, когда […]
  • Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.)Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.) В ее городе рассказ Это у него уже вошло в привычку: по утрам, после зарядки, принимать холодный душ, докрасна растирать махровым полотенцем располневшее тело и, полулежа в удобном […]
  • Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.)Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.) Наедине рассказ — Не ездил бы... Будет гроза.— В ее голосе звучала тревога. Весь день стояла томящая жара. Было душно. Было душно даже и теперь, в этот вечерний час. — Да нет, не будет […]
  • Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.)Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.) Серебряное пятно рассказ Чаек не видно, и ничего не видно: ни берегов, ни маяков, одна вода, беспредельная, во все стороны. Не надо большого воображения, чтобы представить себе море, […]
  • Сергей Воронин “В островах” (1974 г.)Сергей Воронин “В островах” (1974 г.) В островах рассказ Острова видны с берега только в ясную погоду. Тогда они кажутся ставшими на якорь военными судами — узкие лолоски с неровными очертаниями поверху. Вблизи неровные […]
  • Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.)Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.) Новый егерь рассказ На станции их встретил егерь, рослый мужик с бородой и без усов. Он помог погрузить вещи на телегу, усадил Клавдию Алексеевну и легонько тронул вожжами лошадь. […]
  • Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.)Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.) Чудной рассказ На деревне шло гулянье: праздновали осеннего спаса. Пели, плясали, пировали. В доме Ивана Кочурина было тихо, жена еще с вечера ушла в соседнее село, к своим, и он остался […]
  • Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.) Прощание с лесом рассказ Анатолию Ивасенко Весь август и сентябрь в лесу не умолкали голоса. Грибники целыми корзинами таскали белые и подосиновики. И никто уже не считал на штуки — […]
  • Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.)Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.) За второй скобкой рассказ Мне бы с самого начала отказаться: нет, нет, мол, я один езжу, не люблю, когда мне мешают,— и все было бы как надо. Так нет, обязательно нужно быть добреньким. […]
  • Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.)Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.) Времена жизни рассказ Каждое утро, когда я просыпаюсь и подымаю сделанную из деревянных полосок желтую штору, всякий раз вижу ее. Высокая, стройная, она всегда перед моим окном. В […]
  • Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.)Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.) Будьте счастливы! рассказ В этом большом городе, где было громадное количество тяжелых многоэтажных домов, где в величественном спокойствии давным-давно замерли великолепные соборы, где […]
  • Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.)Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.) Что с вами? рассказ У меня дом уже был построен, когда появился этот человек. Лет пятидесяти семи. Был он не толст, но вял. И лицо у него было вялое. Обычно люди с такими лицами не […]