Сергей Воронин “Тамань” (1974 г.)

Тамань

рассказ

Это было лет двенадцать назад. В Тамань я приехал с единственной целью посмотреть этот «скверный городишко», где когда-то бывал Лермонтов, походить по тем местам, где ходил он, отыскать тот берег, к которому причалила лодка «с честными контрабандистами», где сидела «ундина» у скалы, где чуть не погиб Печорин, а может, и сам офицер Лермонтов,— потому что в конечном писательском счете многое берется в книги из той жизни, какой жил сам писатель, и, вполне вероятно, то, что произошло в Тамани, могло случиться с самим Лермонтовым.
Приехал я в Тамань поздно вечером на попутной машине путешествующего московского адвоката. Он подхватил меня в станице Старо-Титоровской, провез по однообразной пыльной дороге вдоль довольно жалких хлопковых плантаций и доставил на место. Было в тот час так темно, как бывает только на юге в сентябре, когда и небо, и земля, и строения — все поглощено мраком. Я не знал, куда мне идти, к кому обратиться за советом, и поэтому, без всякой задней мысли, спросил попутчика, где он будет ночевать.
— В машине!— неожиданно свирепо ответил адвокат.— К тому же я всегда сплю с заряженным ружьем!
Несмотря на то что мы с ним проехали вместе часа полтора и довольно мирно и любезно толковали о всякой всячине, он, как только я спросил его о ночлеге, сразу насторожился, видимо заподозрив меня в желании похитить его забитый пылью, расшатанный, тарахтящий «Москвич».
— Да вы что!
— Да, да, в машине буду спать, и не вздумайте подойти!
После этого я остался совершенно один в ночном мраке, только где-то далеко-далеко, на высоте, желтел маленький, как прокол, одинокий свет. Поначалу мне было обидно, но затем стало даже как-то и интересно. Начала сказываться Тамань, с тем ее романтическим окрасом, который то ли всегда в ней был, или который создал Лермонтов. После этого и мрак, и бесприютность показались мне естественными, и я, нашаривая ногами дорогу, пошел неведомо куда. Постепенно глаза освоились, что-то смутно стало проступать, и я различил дом и высокий забор. И пошел вдоль забора, а когда миновал его, то увидал в стороне электрическую лампочку, подвешенную к крыше какого-то магазина. И направился туда.
Из тьмы навстречу мне выявилась фигура с ружьем.
— Добрый вечер!— еще издалека крикнул я как можно приветливее.
— Кого надо?— спросила фигура и остановилась в настороженном ожидании.
— Тут есть у вас дом приезжих?
— Откуда приехал?— Фигура не двигалась. Мне по* казалось, она что-то делала с ружьем.
— Из Ленинграда! Из Ленинграда я!
— Из Ленинграда?—уже удивленно и даже уважительно спросила фигура. Помолчала и — недоверчиво:—; Не врете?
— Ну что вы, у меня и паспорт есть!
— Да нет, я не к тому, чтобы проверять.— Фигура двинулась ко мне.— А уж очень удивительно, что вы из Ленинграда. Обычно к нам из такого далека не ездят.
Самое большее из Краснодара нагрянут.— Теперь уже фигура вплотную подошла ко мне, прижала к боку одностволку. — А я ведь тоже когда-то живал в Ленинграде. А вот теперь тут сторожем. На Забалканском я жил. Знаете таксе место?
— А как же!—восторженно ответил я.
— Чудесный проспект!
— Замечательный!
— А вы не там ли живете?
— К сожалению, нет… На Литейном.
— Господи, так я же знаю Литейный. Как же, знаю… Чудесный проспект!
— Замечательный!
— А вы что же, по делам сюда?
Мы закурили, стали близкими.
— Нет, я в отпуску. Езжу по разным местам.
— Нашли куда ездить. В дыру,— осудительно сказал сторож. Но тут же не поверил:— А может, ревизор?
— Нет, нет, люблю путешествовать. Вот и сюда приехал.
— Ну, ваше дело, — видимо поверив и от этого утратив ко мне интерес, сказал сторож.
— Тут Лермонтов когда-то бывал.
— Говорят, да вам-то зачем?
— Интересно.
Сторож вздохнул и отвернулся.
— Скажите, здесь дом приезжих есть?
— Есть, есть, вон она, наша гостиница.— Сторож ткнул папиросой в сторону, в тьму.
— Там кто-нибудь есть?
— Кому там быть… Идемте, провожу.
Он пошел впереди, я, чуть ли не натыкаясь на него, за ним. Два раза он зажигал спички, чтобы не набрести на какую-то — «черт бы ее побрал»— плиту, потом долго вставлял ключ в замок и наконец вошел в помещение.
Сыростью и затхлостью, как из плесневелого чулана, обдало меня. И мозглым холодом.
Сторож чиркал спички, что-то оглядывал. Нашел керосиновую лампу. Она осветила плиту, алюминиевый чайник и широкую деревянную скамейку. Вправо от плиты виднелась еще одна дверь. Сторож направился туда. Там лампа осветила четыре узкие походные постели, покрытые серыми суконными одеялами, с плоскими, как доски, подушками, грубо сколоченный стол и земляной пол. И здесь пахло затхлостью и воздух был мозглого холода.
— Вот вам и гостиница,— сказал сторож.
— А вы что же здесь, за хозяина?
— Кой черт хозяин, так, из жалости к Любке, чтоб по ночам не дергали ее всякие приезжие,— ответил сторож и пошел.
Я разобрал свои вещи, достал полотенце, зубную щетку, но помыться с дороги не удалось — воды в рукомойнике не было. Посидел немного в тоскливой тишине, глядя в черный квадрат насупленного окна, и лег спать. И простыни, и наволочка были влажные, и я долго не мог уснуть, думал с удивлением о том, что нахожусь на той самой земле, где уже беспрерывно более двух тысяч лет живут люди, что когда-то здесь был большой город с удивительным названием — Тмутаракань, и отовсюду к нему шли на парусах торговые корабли, и военные шли, и на улицах, перемежаясь временами, то слышались смех, веселые голоса, то раздавались звон оружия, треск огня. И жизнь была, и гибель, и любовь, и страдания, и кто-то плакал вот в такой безутешной ночи, и кто-то торжествовал победу. И были здесь греки, и турки, и татаро-монголы, и за каким-то лешим генуэзцы, и наконец русские казаки поселились. И с тех пор это уже часть России. И город исчезал, и снова восставал из пепла, и снова погибал, и так до тех пор, пока не стал «самым скверным городишком», но позднее и городишком не стал, выродился в обыкновенную станицу. Но в обыкновенной станице продолжалась все та же трагическая история исстрадавшейся земли, и новые войны не миновали ее и полили обильно человеческой кровью и уснастили металлом и костьми.
Спал я тревожно и проснулся рано. Черный квадрат окна стал серым. Бывшего ленинградца у склада не было,— отдежурил свое и ушел. Я взял полотенце, мыло и отправился к проливу.
Сразу же по выходе из дома приезжих перегораживала путь громадная чугунная плита, неведомо зачем притащенная сюда и забытая. Ни ворот, ни калитки не было — дом без помех выходил на площадь. И на ней, в Другом ее далеком конце, стояла высоко, светясь чистотой и строгостью, красивая церковь, построенная, наверно, еще казаками, переселенными Екатериной Великой. Над луковичным куполом кружили черные птицы, с криком они улетали в степь.
Ночью я дороги не видел, теперь же она плотно пролегала вдоль базара —это был его высокий забор — к тому месту, где вчера остановился «Москвич». Его уже не было. На маленькой площади, неподалеку от закрытой чайной, в отрешенном одиночестве стоял на скале сделанный из бронзы казак. Одной рукой он держал знамя, другой опирался на эфес сабли. Вид его был воинственный и независимый. Он глядел вдаль, туда, где пролив сливается с морем. Глядел, чуть откинув голову, в любую минуту готовый к войне. Он был усат, но странно: один ус у него был темный, другой на конце рыжий. Позднее я узнал причину такого несоответствия. В последнюю войну во время артобстрела осколком казаку срезало кончик уса. После войны таманские ребята из МТС поправили такое нарушение — приварили недостающий кусочек железом — потому и порыжел завиток. На постаменте памятника были выбиты нетленные слова таманца Головатого, в которых благодарилась «матка Катерина» за то, что дала казакам эту землю пожизненно.
От памятника до пролива близко — дорога сама вела к нему, мимо книжного магазина, нескольких мазанок, все ниже, ниже к воде. Чтобы не забыть примет, где приставали контрабандисты, я выписал из лермонтовского рассказа те места, которые мне смогли бы помочь. Так, он писал о «небольшой хате на самом берегу моря».
Море лежало передо мной громадное, такое же, как, наверное, и в его времена. К этому часу солнце уже поднялось, ударило наискось по воде, словно вбило красный громадный гвоздь, и сразу стало теплее. От берега отходила в пролив узкая дамба. Присев на корточки, ребята с нее ловили бычков. «Тяжелые волны мерно и ровно катились одна за другой»— так сказано Лермонтовым, и лучше не скажешь. Они шлепали в бетон дамбы и скатывались в море. Я прошел в конец дамбы и оглянулся на берег. Мне отсюда было его хорошо видно. Большей частью берег был обрывист настолько, что нечего было и думать, что кто-нибудь мог бы спуститься по нему к воде. Если взять левее дамбы, то берег становился совершенно пологим. У Лермонтова же: «Я с трудом спускаясь, пробирался по крутизне…» Так что и эта часть берега не годилась. Оставалось только место перехода от обрыва к пологому. Оно было небольшое и единственное и вполне подходило по описанию. К тому же на вершине берега стояла мазанка. Вряд ли та, в которой остановился Печорин (а ведь весь рассказ «Тамань»—дело случая. Не остановись там Печорин, в этой «небольшой хате на самом берегу моря», и не было бы удивительного рассказа!). Да, конечно, не та хатенка, та давно уже развалилась, и на ее месте стояла другая… Только к этому перешейку и могла пристать лодка «честных контрабандистов», и отсюда уже: «взяв на плечи каждый по узлу, они пустились вдоль по берегу…» Да, именно с этого места они могли пойти вдоль пологого берега по направлению к Темрюку. Не в Темрюк, а только в направлении его. Более сходного места и по описанию и по пригодности не было. И я с удовлетворенным чувством, будто сам породил это место, закурил и, не отрываясь, стал глядеть на него. И, пожалуй, впервые в жизни, почувствовал неясную, трудно выразимую словами, но совершенно внутренне отчетливую временную связь между давно ушедшими из жизни, но жившими ярко, полно, не урезывая себя в стремлениях,— и собою, как бы старшим над ними в силу ушедших множества лет, но вряд ли богаче по силе чувств.
Я стоял долго, зная, что никогда уже больше мне здесь не бывать. Потом прошел к берегу, к тому самому месту, где спускался слепой,— тропы там не было, но я все же поднялся по крутизне, и уже с вершины окинул взглядом весь Таманский пролив, взблескивающий под солнцем и ветром, но сколько ни вглядывался, не увидал «дальний берег Крыма, который тянется лиловой полосой и кончается утесом». Не увидал, верно, из-за той дымки, которая бывает и в ясную погоду. Захотел было зайти в мазанку, но на ее дверях висел увесистый замок.
Чайная была уже открыта. За стойкой работала высокогрудая казачка с наколкой на черных с блеском волосах. Она наливала в кружку вспененное пиво одноногому, казаку. Я сел за столик и от нечего делать стал разглядывать на стенах картины. Их было две. На одной был изображен Тарас Бульба в тот самый скверный час, когда у него вылетела люлька и он вздыбил своего Черта, а за плечами его уже видны наседающие ляхи. Картина была написана самодеятельным художником. Может, с высокой профессиональной точки зрения в ней не все было ладно, но, на мой взгляд, он вполне справился,— уж очень много было в картине уверенности, в даже копыто Черта, величиною с блюдо, вырывающееся из рамы, не вызывало сомнения. Только такое копыто и могло быть у Черта, легко принимавшего на себя двенадцатипудовую тушу Тараса. На другой картине был изображен Гоголь, сидящий в санях, уносимых тройкой… И опять вспоминается мне то, о чем думалось ночью. Тмутаракань, греки, турки, татары, монголы, русские. Любовь и жестокость, первый крик младенца и предсмертный хрип старика. Первый поцелуй и сладострастное насилие, и домашний очаг и казачий костер, и бомбежки, и артобстрелы, и «Железный поток», и женщины-летчицы,— и все это на маленьком клочке. И все та же вода, и тот же берег, и та же земля, время от времени засоряемая людьми…
— Есть гуляш с вермишелью.
— Хорошо. И чай.
В доме приезжих я застал хозяйку, молодую, крупную женщину, в темной юбке, босую, повязанную платком. Возле нее на полу играл с никелированными замками моего чемодана мальчонка лет двух.
— Здравствуйте, Люба!—сказал я.
— Здравствуйти… Откуда ж вы мэнэ знаете?— Она глядела на меня большими изумленными глазами, поджатыми крутыми монгольскими скулами.
— От сторожа.
— От болтун, старый человик, а який болтун,— всплеснула крупными руками Люба.
— Да ничего он не болтал, просто назвал ваше имя, и все. А это чей же, ваш?— кивнул я на малыша.
Вместо ответа Люба подхватила его с полу и прижала к груди. Малыш сразу же стал брыкаться,— его тянули до конца не изученные застежки моего чемодана.
— О, яка дитына!— прижимая еще крепче сына к груди, засмеялась Люба.— Казак!
— В отца, наверно,— желая польстить матери, сказал я.
— Ни!— сразу переменилась Люба.— Он не буде як батька, не буде, мий хлопчик. Да, Коля?
— Ни!— звонко крикнул малыш и, уже, видимо забыв про чемодан, стал крутить пуговицу на кофте матери.
— Почему же так?
— А шоб вин подох!— гневно сверкнула глазами Люба.— Та посуди сам, вин хотив, чтоб сыночку, хлопчик мий, помер. Прибегла с колхозу, а сыночку черней земли. Шо воно таке, спрашиваю. «О це упал з лавки»,— отвечае. Я ласкать сыночку. И грудку дам. Не бере грудку. Плачу я, а вин не бере… В больнице с сыночком лежала. Все добре. Пришла до дому. Сыночку веселый, сыночку смеется. Як солнышко. А муж, шоб вин подох, и не рад. «Чего ты, говорю, подывись, який сыночку!» Ни, не радуется. Так улыбнулся, як варенец. Ладно. Неделя прошла. Прибегла з работы, тихо-тихосенько дверь подтягнула. Думаю, что воны без меня делают… Дыв-люсь, сыночку мий на полу, а вин, муж подлый, над ним стоит. А сыночку опять черный, як земля! Ох, як взревела я. Кинулась до хлопчика моего, очи его закрыты, тилько грудка чуть как дрожит…
— Да за что же он так?— не желая верить этому чудовищному, не вытерпел я.
— А шоб уйти от мэнэ, алиментов не платить.
— Да не может быть!
— А так!
— Где же он?
— А бис его знае. Сбежал.
— Ищете его?
— Ни! Нам и так добре. Да, сыночку?
– Да!
— Убьем тату?
— Убьем тату!—жизнерадостно воскликнул сыночку. Ему уже снова надоело сидеть на руках матери. Он стал сползать на пол, задирая со спины на голову рубашонку. Он лез к моему чемодану, к его блестящим замкам.
Тут, кстати, я вспомнил, что в чемодане есть конфеты. Достал их, дал ему в горсти.
— Что надо сказать?— присела на корточки Люба.
Сынку молчал, озабоченно сопел, развертывая бумажку, добираясь до самой сути.
— Спасибо надо сказать,— поучала Люба.— А то дя-Дя больше не даст.
Я пошарил еще в чемодане и отдал остатки.
— Ой, та куда там, и так гарно!— воскликнула Люба, и на глазах у нее сверкнули слезы.— Спасибо, дядьку…
— Есть о чем говорить,— ответил я, растроганный ее слезами, и в какой-то сложной связи, глядя на эту женщину и ее сына, вспомнил брошенного слепого, его безутешные слезы, и, понимая, что круг замкнут и что больше мне уже делать здесь нечего, рассчитался за ночлег, взял чемодан и пошел к автобусной остановке. И думал уже не о Тамани, а об этих двоих, непонятно за что обиженных! И еще думал о том, насколько же живучи злые, черствые, жестокие…
Подошел автобус, и я поехал в Темрюк… Это ведь на темрюкской княжне женился Иван Грозный.

 

Из книги: Воронин С.А. “Родительский дом”. Повести и рассказы. М., “Современник”, 1974 г.

Сергей Воронин
(Visited 14 times, 1 visits today)

Прочитайте ещё...

  • Сергей Воронин “В островах” (1974 г.)Сергей Воронин “В островах” (1974 г.) В островах рассказ Острова видны с берега только в ясную погоду. Тогда они кажутся ставшими на якорь военными судами — узкие лолоски с неровными очертаниями поверху. Вблизи неровные […]
  • Сергей Воронин “Скелет в лесу” (1974 г.)Сергей Воронин “Скелет в лесу” (1974 г.) Скелет в лесу рассказ Эту историю мне рассказал попутчик в поезде. Рассказывая, он то и дело повторял: «Мне стало страшно», «С горечью я подумал об этом несчастном охотнике». Говорил он […]
  • Сергей Воронин “Убийство” (1974 г.)Сергей Воронин “Убийство” (1974 г.) Убийство рассказ Человек искал черепаху. Бродил от камня к камню по выжженной земле, кое-где прикрытой серыми колючками. От ног его отскакивали серые, как эта выжженная земля, как эти […]
  • Сергей Воронин “Без земли” (1974 г.)Сергей Воронин “Без земли” (1974 г.) Без земли рассказ Семен Чикмарев выскочил из клуба оглушенный и растерянный. Все, что казалось еще до этой минуты невозможным, свершилось. Его соседи, однодеревенцы, которых он знал […]
  • Сергей Воронин “В родных местах” (1974 г.)Сергей Воронин “В родных местах” (1974 г.) В родных местах рассказ Александру Решетову С войны Иван Касимов вернулся контуженным. Удивительно, как еще жив остался. Снаряд от него разорвался до того близко, что автомат, например, […]
  • Сергей Воронин “Дядя Коля” (1974 г.)Сергей Воронин “Дядя Коля” (1974 г.) Дядя Коля рассказ Вот уже две недели дядя Коля живет в лесной сторожке. И за все время хоть бы раз кашлянул. Даже удивительно: после плеврита и ни разу не кашлянуть! Но в этом, наверно, […]
  • Сергей Воронин “Второй цвет” (1974 г.)Сергей Воронин “Второй цвет” (1974 г.) Второй цвет рассказ Все лето шли дожди. Присмирели в лесах птицы. К речке не подойти — всюду топь. Стала желтеть листва. И не поймешь — осень, не осень. Сыро кругом, неуютно, холодно. И […]
  • Сергей Воронин “Среди жизни” (1974 г.)Сергей Воронин “Среди жизни” (1974 г.) Среди жизни рассказ В деревне Вера Николаевна никогда не жила и, до того как приехала в Большево, имела о ней самое общее представление. Знала, что колхозники выращивают хлеб, пасут […]
  • Сергей Воронин “Рассказ о войне” (1974 г.)Сергей Воронин “Рассказ о войне” (1974 г.) Рассказ о войне рассказ Как легко было бы жить, если б помнилось только хорошее, а плохое забывалось, да так, будто его и не было! Но попробуй забудь, глядя на Анну Тополеву... Кто не […]
  • Сергей Воронин “Дом напротив” (1974 г.)Сергей Воронин “Дом напротив” (1974 г.) Дом напротив рассказ 1 Дела у Василия Нежина шли плохо. Это заметили все: и широкоплечий маленький профессор Смагин, прозванный Квадратом, и старшая медицинская сестра Алевтина […]
  • Сергей Воронин “Последний меценат” (повесть) (1974 г.)Сергей Воронин “Последний меценат” (повесть) (1974 г.) Последний меценат повесть — Проходи! Проходи! — Глебушка приветлив. Он рад моему приходу.— Ритуал, где ты?— и из соседней комнаты выбегает длинноногая в самых что ни на есть расклешенных […]
  • Сергей Воронин “Деревянные пятачки” (повесть) (1974 г.)Сергей Воронин “Деревянные пятачки” (повесть) (1974 г.) Деревянные пятачки повесть — Ой, хорошо живу, Мария. Добро! У меня все есть. Корова, пара кабанов, овцы, куры. Веришь ли, еще прошлогодняя свиная тушенка в банках лежит в погребе. Вот […]
  • Сергей Воронин “Ненужная слава” (повесть) – глава 9 (1974 г.)Сергей Воронин “Ненужная слава” (повесть) – глава 9 (1974 г.) 9 Главы повести -  1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10  Домой Малахов вернулся на другой день утром. И не успел раздеться, как из горницы до него донесся не то вздох, не то стон. Он быстро […]
  • Сергей Воронин “Ненужная слава” (повесть) – глава 5 (1974 г.)Сергей Воронин “Ненужная слава” (повесть) – глава 5 (1974 г.) 5 Главы повести -  1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10  Однажды в конце января в колхоз приехал Шершнев. Катюша увидела знакомую «Победу» из окна конторы. Торопливо сунув бумаги в стол (она […]
  • Сергей Воронин “Ненужная слава” (повесть) – глава 2 (1974 г.)Сергей Воронин “Ненужная слава” (повесть) – глава 2 (1974 г.) 2 Главы повести -  1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10  С этого вечера Катюша стала думать о Малахове. Не раз она ругала себя за то, что так сурово с ним обошлась. Особенно тяготила ее […]
  • Анне Вески “Не говори” (1983 г.)Анне Вески “Не говори” (1983 г.) АННЕ ВЕСКИ и "Мюзик-Сейф" ПОЕТ АННЕ ВЕСКИ НЕ ГОВОРИ (А. Оя - А. Вески) Ансамбль "Мюзик-сейф" На эстонском языке Звукорежиссер М. Кярмас. Редактор М. […]
  • Иосиф Кобзон – “НЕ ДУМАЙ ОБО МНЕ” (1970 г.)Иосиф Кобзон – “НЕ ДУМАЙ ОБО МНЕ” (1970 г.) ИОСИФ КОБЗОН НЕ ДУМАЙ ОБО МНЕ (Шоркли - русский текст О. Гаджикасимова) Запись с пластинки 1970-го года. Многие песни, получившие широкую популяр ность в нашей […]
  • Вадим Мулерман – “УТРЕННИЙ ТУМАН” (1979 г.)Вадим Мулерман – “УТРЕННИЙ ТУМАН” (1979 г.) ВАДИМ МУЛЕРМАН УТРЕННИЙ ТУМАН (А. Морозов - М. Рябинин) Ансамбль "Ребята с Арбата" Художественный руководитель Вадим Мулерман Известность пришла к Вадиму Мулерману […]
  • АББА – “Хотите ли вы” (1981 г.)АББА – “Хотите ли вы” (1981 г.) АНСАМБЛЬ "АББА" VOULEZ-VOUS ХОТИТЕ ЛИ ВЫ Volez-vous Авторы музыки и слов Бенни Андерсон и Бьёрн Ульвеус На английском языке Изготовлено по лицензии фирмы Polydor […]
  • Светлана Резанова – “КАЖДЫЙ ДЕНЬ ХОЧУ ТЕБЯ ВИДЕТЬ” (1974 г.)Светлана Резанова – “КАЖДЫЙ ДЕНЬ ХОЧУ ТЕБЯ ВИДЕТЬ” (1974 г.) ПОЁТ СВЕТЛАНА РЕЗАНОВА СВЕТЛАНА РЕЗАНОВА КАЖДЫЙ ДЕНЬ ХОЧУ ТЕБЯ ВИДЕТЬ (У. де Веер - Г. Отто)   На немецком языке Оркестр Берлинского радио Запись с […]
  • Н. Мамула – Белград-град (1963 г.)Н. Мамула – Белград-град (1963 г.) СОЛИСТЫ ЮГОСЛАВСКОЙ ЭСТРАДЫ БЕЛГРАД-ГРАД (народная песня) Н. Мамула Долгоиграющая пластинка 1963-го […]
  • Иосиф Кобзон – “ЗНАЮ” (1970 г.)Иосиф Кобзон – “ЗНАЮ” (1970 г.) ИОСИФ КОБЗОН ЗНАЮ (Я. Френкель - И. Гофф) Запись с пластинки 1970-го года. Многие песни, получившие широкую популяр ность в нашей стране, прозвучали впервые в […]
  • Анне Вески “Если потеряешь честь” (1983 г.)Анне Вески “Если потеряешь честь” (1983 г.) АННЕ ВЕСКИ и "Мюзик-Сейф" ПОЕТ АННЕ ВЕСКИ ЕСЛИ ПОТЕРЯЕШЬ ЧЕСТЬ (музыка и слова А. Пеэтса) Ансамбль "Мобиле" На эстонском языке Звукорежиссер М. Кярмас. […]
  • 1977. Ю. Химич – 11. Бахчисарай. Дворцовые постройки – о1111977. Ю. Химич – 11. Бахчисарай. Дворцовые постройки – о111 1977 г. Художник Ю.И. Химич. 11. Бахчисарай. Дворцовые постройки. Советская почтовая открытка Издательство "Изобразительное искусство". 1977 4-358. Тираж 100 000. КПК. . 2286. […]
  • 1978. Азбука – Й (ЗмеЙ) – о451978. Азбука – Й (ЗмеЙ) – о45 Й. ЗмеЙ АЗБУКА. Художник Г. Храмцова. Советская открытка. Издательство "Изобразительное искусство", 1978. Тираж 300 000. 2124311. Зак. 1726. […]