Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.)

Встреча на Унге

рассказ

Вот уже пять дней они живут в болоте. Без костра. Без палаток. Они уже не разговаривают друг с другом, и не потому, что перессорились, как это случается, когда люди по чьей-то вине попадают в безвыходное положение, нет, молчат потому, что так легче переносить отчаяние. Даже Нина, девятнадцатилетняя девчонка, лаборант-коллектор, и та молчит.
Опухшие от комарья и гнуса, измененные до неузнаваемости, с заплывшими глазами, изодранными в кровь лицами, они были страшны и поэтому старались не смотреть друг на друга, понимая, что каждый из них сам не краше. От густых, пряных запахов багульника и болиголова все испытывали какое-то странное состояние нереальности происходящего. Громадное, необозримое болото, с редкими тоненькими черточками хилых лиственниц, простиралось во все стороны. И ни звука, ни зверя, ни птицы.
Чем дальше они шли, тем зыбучее становилось болото. Они пробирались по нему, как альпинисты, связанные друг с другом веревкой. Связаться они догадались после того, как погиб Коля Березкин, молоденький техник, схваченный трясиной.
С кочки на кочку, а то и по колено, а то и по пояс в ржавой жиже, они брели на северо-запад к большой светлой реке, брели по компасу, с которым ни на минуту не расставался начальник гидрометрического отряда Александр Парахин. Метров за двадцать, за сорок, а иногда и за триста, если в створе их пути попадалось дерево, намечал он ориентир и непреклонно, слепо пробирался к нему напрямик, безо всяких обходов, и только уж в тех случаях, если на этой зримой линии попадало провальное окно, отворачивал в сторону, чтобы вскоре снова выйти на дрожащую стрелку магнитного компаса.
Он понимал всю ответственность, которая на нем лежит. Понимал, что будут тяжелые объяснения с начальником экспедиции за гибель техника Березкина, понимал, что немало будет у него передряг из-за потерянных лошадей, оставленных в трясине этого болота. Но все это — он понимал — будет не скоро, будет через бесконечно длинное время, если он сам останется жить.
В короткие прояснения, когда голова освобождалась от однообразного, неотступного напряжения, он начинал припоминать, как все это случилось. И в сознании возникало сухое раннее утро сентября, когда они — восемь человек с пятью вьючными лошадьми — вышли из железнодорожного поселка и направились на северо-запад, к большой светлой реке Унге.
Путь был ясен, его сам Парахин нанес на карту аэрофотосъемки. Он провел прямую от поселка до места изысканий будущего железнодорожного моста через Унгу. Даже время рассчитал. День уйдет на перевал. За ним будет долина. В ней предполагается болото, но его можно обойти. Дальше лес, и за ним река. Весь путь займет не более трех дней.
И хорошо все шло сначала. Перевал они взяли легко. Редколесный, пологий, он обнадеживал, что и дальше путь будет таким же простым и неутомительным. Меньше чем за сутки они миновали его и наутро, хорошо выспавшиеся, плотно поевшие, вошли в долину. И здесь путь был хорош. Сухая, ровная, кое-где поросшая сосняком, приняла их долина. Но потом она стала влажнеть, стало почавкивать под копытами лошадей, появилась мошка, и все же путь еще не внушал опасений. Нет-нет да кое-где и сухоглинка появится. Но от километра к километру все больше становилось воды. Пошел кочкарник. Тут бы остановиться, подумать, но, как нарочно, словно заманивая, подворачивалась твердь, и Парахин вел отряд дальше. Так было в первый день на болоте. К вечеру они разбили лагерь среди торчащих в разные стороны сухостойных лиственниц, развели костер и, полные надежд на то, что и завтра все будет хорошо, легли спать.
Если бы болото началось сразу после перевала, если бы своевременно определить, что оно непроходимо, то можно было бы и вернуться, поискать другого пути, но какое-то звериное коварство было заложено в нем. Когда люди уже всерьез начинали тревожиться, то снова болото как бы отступало, исчезала трясина, и все веселели, веря, что топь кончается, что скоро начнется сушь.
На второй день болотной жизни погибли лошади. Они проваливались по брюхо с ходу, рвались из трясины, потрясающе жалобно ржали. Их развьючивали, подсовывали веревки, тащили, уходя сами по пояс в трясину. Вытаскивали. А через несколько шагов лошади снова вваливались, и снова над болотом разносился жуткотоскливый крик.
Было, когда Парахин решил вернуться и пошел уже, повел караван обратно, но тут-то и началось непонятное. Не прошли и десятка метров, как две лошади сразу ушли с головой в зыбун, ушли вместе с вьюками. И стало понятно, что возвращаться не менее опасно, чем двигаться вперед.
На третий день отряд прошел от силы километр. Пробирались кто как хотел. Прыгали с кочки на кочку, брели по колено в ржавой жиже, иногда пробирались ползком. Техник Березкин отошел в сторону. Он почему-то решил, что там лучше, отошел метров на триста от людей и никогда уже больше не вернется. И никто не узнает, как он погиб. Болото словно проглотило его, он даже не успел крикнуть. После этого Парахин запретил уходить от него и приказал связаться веревкой друг с другом.
И четвертый день мало чем порадовал. Всю ночь они провели без костра, мокрые, сидя на кочках, уткнув лицо в колени.
И вот уже пятый день на болоте. А леса еще не видно. Над головой неотвязное облако разной дряни: тут и мокрец — еле различимая глазом мошка, и какие-то желтые комары, и мошкара. И все они лезут в глаза: накомарники не спасают — мокрые, рваные тряпки. Но люди уже настолько привыкли к этому, что вроде и не замечают. Впереди идет Парахин, прыгает с кочки на кочку, срывается, падает руками в воду, тяжело подымается и упрямо бредет дальше. Неожиданно заплакал завхоз. Плач у него начался с хриплого воя. Он стоял по пояс в воде и закрывал лицо руками.
— Ну, как вам не стыдно,— сказала Нина.— Надо быть мужественным.
И, может, потому, что сказала она, единственная женщина среди мужчин, завхоз перестал выть. Может, стыдно ему стало.
— Простите,— сказал он.
И снова пошли дальше. Это был единственный случай проявления слабости в этом отряде. Знамя мужества и упорства незримо реяло над ними, и, пожалуй, больше всех это знамя чувствовал Парахин. Может, даже он его придумал. «Если только дойдем, а дойти мы обязаны,— мечтал он,— то наш подвиг должны оценить в штабе экспедиции. Какие замечательные люди! Какие сильные! Я никогда не думал, что они способны так стойко переносить лишения, и все безропотно, все во имя единственной цели — выполнить задание. Как мы еще мало знаем людей. Но неужели для того, чтобы узнать, нужны такие тяжелые испытания? Как мы еще мало ценим людей. Памятники надо ставить таким людям! Песни слагать!» Он был человек романтического склада, к тому же не лишенный сентиментальности.
Идущий вслед за ним инженер-гидрометрист Завьялов думал совсем иначе. Прежде всего он целиком винил во всей их беде Парахина. «Легкомысленный человечишка,— думал он,— завел черт знает куда, и это называется руководитель. Смеяться будут над нами в штабе экспедиции. Это же позор для изыскателя—застрять в болоте, перетопить все снаряжение, потерять человека. Что толку, что он способный инженер,— он никудышный организатор. И кто это придумал, что если человек разбирается в своем деле, то ему следует доверять общее руководство?» Завьялов, конечно, был человек совершенно иного склада, нежели Парахин. Романтиком он не был и всякие слезливые сантименты не терпел. К делу относился серьезно, безо всяких там улыбочек и острот.
За ним шел буровой мастер, грузный человек, как и его фамилия — Чугунов. Он весил сто пять килограммов, а размер обуви, как нарочно для этого болота, тридцать девятый, поэтому он не вылезал из воды: уцепится за кочку, подтащит себя, высвободит ногу, перекинет ее вперед, и опять за кочку, опять подтащит себя, и другую ногу вытащит. О чем он думал? «Поскорее бы кончилось болото»,— вот о чем он думал. И иногда вспоминал войну. Но, как ни странно, вспоминал с улыбкой, она ему казалась теплее и суше, чем это болого.
За ним брел завхоз, он больше не выл, но состояние у него было ужасное. «Зачем, зачем я поехал на эти проклятые изыскания? Ведь я же могу тут загинуть, как погиб Березкин»,— неотступно терзал он себя. Завхоз был впервые на изысканиях, и это единственное, что могло в какой-то мере оправдать его малодушие.
За ним шла Нина, тоненькая, легкая, ее каждая кочка удерживала. «Боже мой,— думала она,— как хорошо, что ничего мама не видит, не знает сейчас, где я. Она бы умерла со страха. Но ничего, все хорошо будет, только надо собрать все свое мужество, не терять веру. Ведь идем же по карте». Она верила в то, что иного пути нет, и поэтому ей было легко.
За ней шел рабочий Никитин, человек лет пятидесяти. За свою жизнь он всякого нагляделся, и его нисколько не удивлял такой переход. Он знал, что рано или поздно вся эта чертовщина кончится и он будет сидеть у костра.
За ним шел второй рабочий, помоложе, Озеров. «И занесла нас нелегкая сюда,— думал он,— неужели другого пути не было?»
…И пятую ночь они провели на болоте. Ночь тянулась бесконечно, думалось—никогда не взойдет красное солнышко, будет вечно непроглядная тьма и вечно будет стонущий звон комарья! Молчали. Никто никого не утешал, потому что каждый мог любого утешить и ободрить. Каждый, кроме завхоза. Но он не в счет.
Ночь тянулась бесконечно, но рассвет все же пришел. Он не мог не прийти, чудесный рассвет, с чистым небом и большим солнцем. От болота оторвался туман и поплыл вверх, где и растаял.
«Сегодня мы должны выйти из болота,— ободренно думал Парахин,— где-то и ему должен быть край».
Незаметно, как к человеку приходит совершенствование, болото стало отступать. Все реже попадались провальные места, все меньше люди вваливались в трясину, все больше стало появляться мелких кочек, и вот они уже идут сплошняком. И вот уже под ногами обугленная, черная, мертвая земля и кое-где уцелевшие головни деревьев.
— Вот почему мы не видели леса,— радостно закричал Парахин,— он сгорел!—Все же Парахин был доволен, вел отряд правильно.
Видно, таежный пожар здесь порезвился вовсю, подъел дочиста. Когда он был? Может, год назад, но до сих пор еще попахивало гарью.
Человек всегда ждет радости. Он никогда от нее не отказывается, пусть она будет мала, как копейка. Он и живет-то от радости к радости; может, только поэтому и способен переносить все беды и горести, которые пытаются свалить его с ног. Для маленького отряда, пробирающегося к месту изысканий, горелый лес оказался громадной радостью.

* * *

Для таежного охотника Афанасия Закрепкова этот же горелый лес был сущей бедой. Теперь ему приходилось уходить на охоту либо на другой берег Унги, либо далеко в сторону от погорелья. Он был немолод, так лет шестидесяти. Вся жизнь его прошла в тайге, он уходил из дому на осень — зиму и возвращался в колхоз по весне с немалой добычей. Лес для него никогда не был чужим, он знал его лучше, чем людей. И зверей он знал лучше, чем людей, легко разбирался в их следах, повадках, понимал голоса. «Со зверями проще, чем с людьми» —так он утверждал.
Он сидел на берегу светлой большой реки. Ее воды стремительно проносились мимо него в бесконечное. Откуда она бралась, эта вода, куда уходила? На плоских, растянутых волнах качалось немеркнущее солнце. Таежник сидел у костра. Отдыхал.
Дым его костра первым заметил завхоз, первым потому что больше всех истосковался за эти дни по человеческой жизни.
— Дым!—закричал он и побежал к тоненькой белесой синеве, спиралью уходящей в небо.
Афанасий Закрепков встретил людей спокойно. Он нисколько не удивился, что люди пришли к его костру. Удивился бы другому — если бы зверь пришел на огонь. А люди — что ж, они всегда тянутся к огню. Он не удивился и тому, как были измучены люди. Тайга не балует, только опытный охотник не потеряет себя в ней, а тут, судя по всему, горожане, наверно — геологи, люди смелые, но не всегда опытные. Он ни о чем их не расспрашивал, знал, сами расскажут. И не ошибся, рассказали, и он узнал, как шли они семь суток до этого места, из них пять — болотом, как погиб их товарищ, как потеряли они лошадей, как обрадовались горелому лесу. Он все узнал.
— Зачем же вы так шли-то?— недоуменно глядя на Парахина, спросил он.
— А как же,— ответил Парахин.
— Надо было другим путем.
— Каким же другим? Другого пути нет,— убежденно сказал Парахин.
— А как перевал прошли, видал сопку справа? Ну, по ней с лошадьми не пройдешь, а вот за ней сколько угодно,— сказал, раскуривая трубку, Афанасий.
— Да ведь за нею река,— удивляясь неосведомленности таежника, сказал Парахин.— Ее надо два раза переходить.
— Какая же там река, ручей Арыгач, восемь шагов поперек да по ступню глыбь,— меж затяжками сказал Афанасий.
Чтоб не спорить с ним, Парахин достал карту аэрофотосъемки и показал охотнику сопку на ней и рядом широкую полосу реки, немногим меньше Унги.
— Неправильная карта,— сказал таежник.
— Как же это неправильная, это аэрофотосъемка,— сворачивая карту в трубку, усмехнулся Парахин,— фотография.
— Арыгач бывает широким только в июле, когда ливни, в паводок, а сейчас он маленький, по ступню глыбь.— Таежник пососал трубку и продолжал:—Я за два дня хожу тем путем, когда нужно на железку смотаться.
Наступила жуткая тишина, когда люди неожиданно прозревают и начинают понимать то, что до этого было скрыто от них.
— Но, позвольте, как же?..— растерянно сказал Парахин и чуть не умоляюще поглядел на таежника: мол, ты же шутишь, ну, скажи — шутишь?
— А так! Надо бы тебе поговорить с местными, прежде чем пускаться в путь,— ответил таежник. И впервые в его голосе прозвучал упрек, а во взгляде появилось пренебрежение.— Советоваться надо. А так ведь и всех мог загубить.
…Нина плакала.

 

Из книги: Воронин С.А. “Родительский дом”. Повести и рассказы. М., “Современник”, 1974 г.

Сергей Воронин
(Visited 15 times, 1 visits today)

Прочитайте ещё...

  • Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.) Прощание на вокзале рассказ Варвару Николаевну провожали родственники— сестры, их дети и зять-художник, муж одной из сестер. Это с одной стороны, с другой — товарищи по работе, по […]
  • Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.)Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.) Наш дом рассказ — До свидания,— сказала Анна Николаевна, и на глазах у нее блеснули недоплаканные, еще не последние слезы. — Счастливого пути,— живо ответил ей новый хозяин ее […]
  • Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.)Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.) Гантиади рассказ Так вот оно какое, Черное море! Громадное, с зеленой водой, с белыми вспышками солнца на волнах, с горячим галечным берегом, с дельфинами — они эластично врезались в […]
  • Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.)Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.) В ее городе рассказ Это у него уже вошло в привычку: по утрам, после зарядки, принимать холодный душ, докрасна растирать махровым полотенцем располневшее тело и, полулежа в удобном […]
  • Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.)Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.) Наедине рассказ — Не ездил бы... Будет гроза.— В ее голосе звучала тревога. Весь день стояла томящая жара. Было душно. Было душно даже и теперь, в этот вечерний час. — Да нет, не будет […]
  • Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.)Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.) Серебряное пятно рассказ Чаек не видно, и ничего не видно: ни берегов, ни маяков, одна вода, беспредельная, во все стороны. Не надо большого воображения, чтобы представить себе море, […]
  • Сергей Воронин “В островах” (1974 г.)Сергей Воронин “В островах” (1974 г.) В островах рассказ Острова видны с берега только в ясную погоду. Тогда они кажутся ставшими на якорь военными судами — узкие лолоски с неровными очертаниями поверху. Вблизи неровные […]
  • Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.)Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.) Новый егерь рассказ На станции их встретил егерь, рослый мужик с бородой и без усов. Он помог погрузить вещи на телегу, усадил Клавдию Алексеевну и легонько тронул вожжами лошадь. […]
  • Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.)Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.) Чудной рассказ На деревне шло гулянье: праздновали осеннего спаса. Пели, плясали, пировали. В доме Ивана Кочурина было тихо, жена еще с вечера ушла в соседнее село, к своим, и он остался […]
  • Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.) Прощание с лесом рассказ Анатолию Ивасенко Весь август и сентябрь в лесу не умолкали голоса. Грибники целыми корзинами таскали белые и подосиновики. И никто уже не считал на штуки — […]
  • Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.)Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.) За второй скобкой рассказ Мне бы с самого начала отказаться: нет, нет, мол, я один езжу, не люблю, когда мне мешают,— и все было бы как надо. Так нет, обязательно нужно быть добреньким. […]
  • Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.)Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.) Времена жизни рассказ Каждое утро, когда я просыпаюсь и подымаю сделанную из деревянных полосок желтую штору, всякий раз вижу ее. Высокая, стройная, она всегда перед моим окном. В […]
  • Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.)Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.) Будьте счастливы! рассказ В этом большом городе, где было громадное количество тяжелых многоэтажных домов, где в величественном спокойствии давным-давно замерли великолепные соборы, где […]
  • Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.)Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.) Что с вами? рассказ У меня дом уже был построен, когда появился этот человек. Лет пятидесяти семи. Был он не толст, но вял. И лицо у него было вялое. Обычно люди с такими лицами не […]
  • Сергей Воронин “Как живой” (1974 г.)Сергей Воронин “Как живой” (1974 г.) Как живой рассказ — ...Никуда он не уезжал из деревни. А в деревне кто ж карточку сделает? Она мне рассказывает, я слушаю и смотрю на портрет ее сына. Портрет висит в простенке, […]