Сергей Воронин “Прощание на вокзале” (1974 г.)

Прощание на вокзале

рассказ

Варвару Николаевну провожали родственники— сестры, их дети и зять-художник, муж одной из сестер. Это с одной стороны, с другой — товарищи по работе, по заводу, точнее — по цеху, в котором она работала вместе с ними. А работала она в испытательном цехе, в котором проверялись детали на холод. Каждое утро она надевала валенки, натягивала на себя полушубок, кутала голову в шерстяной платок и отправлялась в цех. И там, в этом промороженном помещении без окон, проводила весь день. На улице мог идти дождь, могло светить солнце, могли распускаться цветы, бежать весенние ручьи, но для нее всегда была зима, даже не зима, а просто холод.
И вот теперь она уезжает. Нет-нет, не потому, что ей надоело мерзнуть, хотя она и проработала в этом «холодильнике» восемь лет,— уезжала она совсем по другой причине. Ей надоело возвращаться в одинокую тихую комнату, надоело, а это случалось довольно часто, простаивать часами у ночного окна, смотреть на засыпающий город и вспоминать тех, кого давно уже рядом нет. А был муж — веселый, влюбленный в нее, талантливый молодой инженер. Он погиб на Синявинских болотах в последнюю войну. Даже могилы его нет. И не найдешь: Синявинские болота большие, в них ржавая вода, трясина… С тех пор прошло почти двадцать лет. Муж для всех остался молодым, веселым, влюбленным в нее, а ей уже пятьдесят… Был сын, теперь бы ему было двадцать пять лет. Но ему никогда не будет двадцать пять. Он умер — в блокаду от голода — четырех лет. Она тогда работала автоматчицей на Кировском заводе. Пришла домой, а он ей не отозвался. И долго потом она слышала свой голос, зовущий и не получивший ответа.
Да, в то время жизнь человека, как никогда, подвергалась испытаниям больших трагических чувств. Эти чувства можно сравнить с длинным пастушьим кнутом, они хлещут по обнаженному сердцу так, что только диву даешься, как оно выдерживает. Сколько потерь, сколько смертей близких, сколько горьких дней, мучительных раздумий, разочарований, и все это надо перенести одному беззащитному сердцу. Ему легко ожесточиться, и, бывает, черствеют люди, становятся равнодушными к горю ближнего, со многими сердцами такое случается, но этого не произошло с сердцем той женщины, о которой я рассказываю. Почему? Не знаю, мне она не говорила, а спросить как-то не пришло в голову. Теперь бы я, конечно, спросил, но ее уже нет. Она уехала.
Уехала на целину. Разумеется, для человека ее возраста это несколько неожиданно. Обычно туда валом валит молодежь: молодой человек заполнит парой белья рюкзак, сунет туда кусок мыла с полотенцем, еды на дорогу и — айда! Но для человека, которому пятьдесят, к тому же женщине, оторваться от всего привычного — от родных, друзей, знакомой обстановки,— согласитесь, не так-то просто.
Как же она решилась? К сожалению, мы мало знаем о том, как человек живет после работы. Что его Ждет дома? Мы об этом мало думаем. А жаль, надо бы, чтобы потом не осуждать своих товарищей за плохие поступки или с поздним сожалением не говорить, какие это были хорошие производственники и чуткие люди. О ней тоже мало думали. Но решила она уехать на целину не только потому, что была одинока. Решила потому, что целина представилась ей каким-то совершенно иным миром, ни на что известное ей не похожим, где люди все одинаковы. Они уезжают от родных; от друзей поодиночке, а там все вместе. Там и она будет такая же, как все. А это очень важно: быть такой, как все! Тогда нет места чувству обиды, малозначимости. Великолепно быть такой, как все! Никогда не покажется, что ты чужая. А у нас еще часто случается, вдруг человек становится не как все, и, вы заметьте, с ним уже люди не откровенничают. А это плохо. Очень плохо, когда человек не откровенен с человеком. Но такое к Варваре Николаевне не относится. Она никогда не была чужой. Быть такой, как все. Жить, как все. Вот к чему она всегда стремилась.
Итак, ее провожали родственники и товарищи по работе. Можно бы отметить, что в этот день было много солнца, но вряд ли такой факт имеет значение. А если бы шел дождь? Какая разница, она все равно бы уехала.
Поезда ходят в любую погоду. Но все же солнце было, спокойное, жаркое, такое солнце редко бывает в наших местах. По перрону, не боясь людей, вперевалку ходили сытые голуби. Тут же сновали шустрые воробьи. Носильщики, их вернее называть бы «возилыциками», возили на шарикоподшипниковых тележках горы чемоданов и портфелей. Провожающие мирно беседовали с уезжающими. Как видите, ничего удивительного во всем этом не было.
И все ж удивительное было. Но оно относилось только к провожавшим Варвару Николаевну. Все они испытывали чувство недоумения,— правда, в разной степени.
Особенно недоумевал художник, мрачный по своему виду, еще сравнительно молодой человек, с тяжелой нижней челюстью, характеризующей скорее упрямство, нежели упорство. Он даже был рассержен и не пытался скрывать своего раздраженного состояния. Чуть ли не с явно брезгливой усмешкой смотрел он на заводских и ничего не находил в них такого, чем так бурно восхищалась Варвара.
«Он славный, с громадным лбом, умница,— не раз восторженно говорила Варвара Николаевна о мастере цеха. — Он чуть-чуть косит на правый глаз, но ему идет, чувствуется мудрость в этом прищуре».
Художник смотрел на мастера цеха и видел не лобастого, а плешивого, косящего на правый глаз, ничем не примечательного человека — ни ростом, ни даром речи. На взгляд художника, он был таким же, как миллионы ему подобных.
— Жаль, очень жаль, что уезжаете от нас, Варвара Николаевна,— говорил мастер цеха.— Мы к вам привыкли, как к родной, — говорил он густым, глубоким голосом.
«Обыкновенные, затасканные слова», — раздраженно подумал художник, передернул плечами и стал смотреть на приемщицу Дусю.
Варвара Николаевна и о приемщице Дусе говорила восхищенно. По ее словам, эта женщина миловидна, синеглаза, очень стройна. Про нее она говорила даже так: «Вся ее прозрачная душа в ее глазах».
Художник смотрел на приемщицу и видел не такую женщину, какой ее расписала Варвара Николаевна, а худенькую, суетливую» с маленькими, ничего не выражающими, кроме какой-то внутренней озабоченности, и уж конечно, не синими, а скорее серыми глазами. Он фыркнул и стал смотреть вдаль. «Как все же нельзя верить людям,— думал он, — вот поверь ей, пойди в цех, а ведь хотел уже идти, и оказался бы в дураках. Понятие о прекрасном дается немногим. Но какое уродство глаза! Откуда она взяла громадный лоб, если у него огромная плешь?»
— У тебя плохое настроение?— подошла к нему Варвара Николаевна. Она была ему по плечо, не больше, полная, но это обычная полнота для многих женщин в пятьдесят лет, в косыночке, напоминавшей «делегатку» двадцатых годов. Она смотрела на него так, будто забыла все на свете, и то, что она уезжает, что, кроме художника, есть еще рядом люди, смотрела так, словно главное для нее — заботы и огорчения художника.
Он не заметил в ее взгляде участия.
— Для меня наступает самое плохое настроение, когда мне мешают,— сквозь зубы ответил он и, придвинув ладонь к глазам, стал ею качать, бесцеремонно высматривая игру света и тени от фигуры Варвары Николаевны.
— Извини, — тихо сказала Варвара Николаевна и отошла к сестрам. Но от нее не ускользнуло некоторое недоумение, которое легко читалось в глазах мастера цеха.
Да, он тоже недоумевал, но, конечно, по-своему, не как художник. Он не раздражался, а просто не понимал. Дело в том, что Варвара Николаевна, приходя в цех, часто говорила о своих сестрах, и по ее рассказам получалось, что сестры у нее — красавицы. Мастер цеха и ожидал увидеть красавиц, но, к своему сожалению такими он их не увидал. Может, когда-то они и были красивы, но сейчас той красоты, о которой говорила Варвара Николаевна, в них не осталось. Одна из сестер — высокого роста женщина, с впавшей грудью, седая, в очках — о чем-то говорила со своей сестрой. «Это, верно, вдова с тремя ребятами, — подумал с жалостью мастер цеха, — верно, на ребят и ушла вся ее красота». Он посмотрел на ребят, это были хорошие, скромные парни. «Каких подняла, молодчина! — подумал мастер и стал смотреть на вторую сестру. — Конечно, и эту нельзя было назвать красавицей — обыкновенная женщина, с добрыми, мягкими глазами, судя по всему, не очень решительная, наверно, муж отучил ее быть самостоятельной, что-то есть в ней приниженное. А в свое время была, наверно, орел. Зато он вон какой стоит гордый. Боком ко всем стоит».
Варвара Николаевна и о нем отзывалась восторженно, говорила, что он очень талантливый. «Что же, может быть, но ведь если человек талантливый, то он не может быть злым. Прежде всего он должен любить людей, должен быть мягок в обращении с ними. А у этого слишком холодный взгляд, — подумал мастер. — А все же, почему она их видит красавицами?» — продолжал размышлять он и стал всматриваться в сестер, настойчиво искать то, о чем говорила Варвара Николаевна. Но сколько ни вглядывался, не увидел.
Недоумевала и приемщица Дуся, она тоже мечтала поглядеть на красавиц сестер и тоже такими их не встретила, но по доброте своей все же находила очень милыми.
Так провожающие разглядывали друг друга, конечно, не очень уж открыто, а как бы исподволь, и все испытывали в разной степени чувство неловкости. И только Варвара Николаевна ничего этого не замечала.
Она была счастлива, что ее провожают хорошие, добрые люди, что они не посчитались с временем и приехали. Ее глаза не переставали восхищенно сиять, глядя то на одного, то на другого, то на всех вместе, и всем вместе и каждому она посылала во взгляде, в голосе, в улыбке свою любовь и признательность. Правда, было у нее какое-то минутное замешательство, когда она вдруг подумала: «А надо ли уезжать? Оставить все позади, расстаться с этими милыми людьми, которых любишь, без которых тяжело будет жить. Но, если оставить — значит самой уйти. Уйти от привычного, простого и дорогого к неведомому. А неведомое — всегда впереди. Неведомое — прекрасно! Там много нового, необычного. Оно всегда зовет, всегда обещает жизнь. Страшна неподвижность, это удел камней, но не человека. Человек должен всегда находиться в движении».
Она перецеловала всех, всплакнула, долго махала рукой, стоя у окна, даже и тогда махала, когда скрылся вокзал. Уехала.
Выпало только одно звено, и цепочка непрочных человеческих отношений распалась, теперь уже ничто провожающих не связывало. Они распрощались и пошли в разные стороны: заводские — к автобусу, родственники— к трамвайной остановке.
И жизнь у всех пошла, как и шла раньше. Только теперь о Варваре Николаевне говорили в прошедшем времени, она жила уже в воспоминаниях, хотя и слала письма.
Однажды пришло письмо и на квартиру художника. Это было вечером.
— Письмо от Вари,— дрогнувшим от радости голосом сказала жена. — Хочешь, почитаю?
Он ничего не ответил, ел суп. Настроение у него было скверное — не работалось, и не потому не работалось, что не хотелось, а потому, что не знал, что писать: у него часто такое случалось. Загорится, увлеченно начнет рассказывать жене о своем новом замысле, убежит с этюдником, что-то схватит с натуры, сам не зная зачем, без настроения, без мысли, и остынет, и бросит начатое, чтобы никогда к нему уже не возвращаться. Тем более что все написанное-то — плохо, в грязных красках. Есть такая порода художников, она самая незадачливая, потому что по своей натуре они никакие не художники, а уж так случилось, что по формальным признакам приняли их в институт, и они стали художниками. Поэтому такие художники часто бывают злыми, раздраженными и, как правило, если не всем, то многим в жизни недовольными. Таких немало и среди писателей, и среди композиторов, и среди артистов. Такие люди достойны жалости, но не помощи и не сочувствия.
Итак, он не ответил, но жена все же стала читать:
«Я и не ожидала здесь встретить столько замечательных людей, — писала Варвара Николаевна. — Особенно комбайнер Николай Тарасов. Молодой парнишка, но такой сильный работник, а какой умница! У него открытый взгляд, он всегда смотрит в глаза, когда говорит с человеком, а это свидетельствует…»
— У нее вечно прекрасные, вечно замечательные!— раздраженно фыркнул художник. — Восторги, ахи, восклицательные знаки. Противно слушать!
Жена покорно убрала письмо в конверт.
— Как же, она иначе не может, только все в высоких выражениях, только прекрасное, только замечательное,— продолжал раздражаться художник, и вдруг его поразила мысль: «А почему она иначе не может? Почему она видит людей только прекрасными? — Он выскочил из-за стола и начал быстро ходить от окна к двери и обратно. —- Почему? Вряд ли она притворяется, играет в восторженную. Значит, такими людей видит? Почему же она такими их видит? Почему ей надо такими их видеть? Такими прекрасными должен видеть только художник. Зачем же ей дано видеть прекрасное, ей, которая не оставит после себя никакого следа. Какая ирония!»
— Прочти до конца, что там она еще пишет,— сказал художник жене.
— Зачем?— с обидой спросила жена. —Ты же ее не любишь!
— Читай!
Жена стала читать. Он слушал. Чего он ждал? Может, того, что где-нибудь Варвара Николаевна обмолвится словом и о плохих людях, может, где-то проскользнет нотка сожаления, что она уехала, но не дождался — плохих людей в ее письме не оказалось.
— Значит, только прекрасное! Это смешно, — зло рассмеялся художник. — Плохих нет. Или для нее нет? Может, она сама прекрас-на?!— И он эффектно всплеснул руками.
…Теперь ее в нашем городе нет. Вы можете обойти все улицы, площади, проспекты, заглянуть во все дома и квартиры и все равно не найдете ее. А жаль, вам надо бы знать ее. Впрочем, когда она жила рядом, с вами, вряд ли вы замечали ее. Но теперь поздно сожалеть — ее нет в нашем городе. Она уехала и вернется ли — кто знает?

 

Из книги: Воронин С.А. “Родительский дом”. Повести и рассказы. М., “Современник”, 1974 г.

Сергей Воронин
(Visited 26 times, 1 visits today)

Прочитайте ещё...

  • Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.)Сергей Воронин “Наш дом” (1974 г.) Наш дом рассказ — До свидания,— сказала Анна Николаевна, и на глазах у нее блеснули недоплаканные, еще не последние слезы. — Счастливого пути,— живо ответил ей новый хозяин ее […]
  • Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.)Сергей Воронин “Гантиади” (1974 г.) Гантиади рассказ Так вот оно какое, Черное море! Громадное, с зеленой водой, с белыми вспышками солнца на волнах, с горячим галечным берегом, с дельфинами — они эластично врезались в […]
  • Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.)Сергей Воронин “Встреча на Унге” (1974 г.) Встреча на Унге рассказ Вот уже пять дней они живут в болоте. Без костра. Без палаток. Они уже не разговаривают друг с другом, и не потому, что перессорились, как это случается, когда […]
  • Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.)Сергей Воронин “В ее городе” (1974 г.) В ее городе рассказ Это у него уже вошло в привычку: по утрам, после зарядки, принимать холодный душ, докрасна растирать махровым полотенцем располневшее тело и, полулежа в удобном […]
  • Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.)Сергей Воронин “Наедине” (1974 г.) Наедине рассказ — Не ездил бы... Будет гроза.— В ее голосе звучала тревога. Весь день стояла томящая жара. Было душно. Было душно даже и теперь, в этот вечерний час. — Да нет, не будет […]
  • Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.)Сергей Воронин “Серебряное пятно” (1974 г.) Серебряное пятно рассказ Чаек не видно, и ничего не видно: ни берегов, ни маяков, одна вода, беспредельная, во все стороны. Не надо большого воображения, чтобы представить себе море, […]
  • Сергей Воронин “В островах” (1974 г.)Сергей Воронин “В островах” (1974 г.) В островах рассказ Острова видны с берега только в ясную погоду. Тогда они кажутся ставшими на якорь военными судами — узкие лолоски с неровными очертаниями поверху. Вблизи неровные […]
  • Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.)Сергей Воронин “Новый егерь” (1974 г.) Новый егерь рассказ На станции их встретил егерь, рослый мужик с бородой и без усов. Он помог погрузить вещи на телегу, усадил Клавдию Алексеевну и легонько тронул вожжами лошадь. […]
  • Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.)Сергей Воронин “Чудной” (1974 г.) Чудной рассказ На деревне шло гулянье: праздновали осеннего спаса. Пели, плясали, пировали. В доме Ивана Кочурина было тихо, жена еще с вечера ушла в соседнее село, к своим, и он остался […]
  • Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.)Сергей Воронин “Прощание с лесом” (1974 г.) Прощание с лесом рассказ Анатолию Ивасенко Весь август и сентябрь в лесу не умолкали голоса. Грибники целыми корзинами таскали белые и подосиновики. И никто уже не считал на штуки — […]
  • Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.)Сергей Воронин “За второй скобкой” (1974 г.) За второй скобкой рассказ Мне бы с самого начала отказаться: нет, нет, мол, я один езжу, не люблю, когда мне мешают,— и все было бы как надо. Так нет, обязательно нужно быть добреньким. […]
  • Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.)Сергей Воронин “Времена жизни” (1974 г.) Времена жизни рассказ Каждое утро, когда я просыпаюсь и подымаю сделанную из деревянных полосок желтую штору, всякий раз вижу ее. Высокая, стройная, она всегда перед моим окном. В […]
  • Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.)Сергей Воронин “Будьте счастливы!” (1974 г.) Будьте счастливы! рассказ В этом большом городе, где было громадное количество тяжелых многоэтажных домов, где в величественном спокойствии давным-давно замерли великолепные соборы, где […]
  • Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.)Сергей Воронин “Что с вами?” (1974 г.) Что с вами? рассказ У меня дом уже был построен, когда появился этот человек. Лет пятидесяти семи. Был он не толст, но вял. И лицо у него было вялое. Обычно люди с такими лицами не […]
  • Сергей Воронин “Как живой” (1974 г.)Сергей Воронин “Как живой” (1974 г.) Как живой рассказ — ...Никуда он не уезжал из деревни. А в деревне кто ж карточку сделает? Она мне рассказывает, я слушаю и смотрю на портрет ее сына. Портрет висит в простенке, […]